КЛУБ ИЩУЩИХ ИСТИНУ
 
ДОБАВИТЬ САЙТ | В избранное | Сделать стартовой | Контакты

 

НАШ КЛУБ

ВОЗМОЖНОСТИ

ЛУЧШИЕ ССЫЛКИ

ПАРТНЕРЫ


Реклама на сайте!

































































































































































































































  •  
    САВИТРИ, КНИГИ 1, 2 (ENG|RUS)

    Вернуться в раздел "Йога"

    Савитри, книги 1, 2 (ENG|RUS)
    Автор: Шри Ауробиндо
    << | <     | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 |     > | >>

    Место спонсора для этого раздела свободно.
    Прямая ссылка на этом месте и во всех текстах этого раздела.
    По всем вопросам обращаться сюда.


    Примечания автора
    История о Сатьяване и Савитри входит в Махабхарату как история о супружеской любви, побеждающей смерть. Но эта легенда, как показывает ряд деталей человеческой истории, является лишь одним из многих символических мифов ведического цикла. Сатьяван представляет из себя человеческую душу, нисходящую в лапы смерти и неведения; Савитри является Божественным Словом, дочерью Солнца, богиней всевышней Истины, которая пришла вниз и родилась, чтобы спасти; Ашвапати, Господь Коней, ее человеческий отец, является Господом Тапасьи, концентрированной энергии духовного усилия, которая помогает нам подняться от смертных к бессмертным планам; Дьюматсена, Господь Сияющих Сонмов, отец Сатьявана, есть Божественный Ум, здесь ослепший, утративший свое небесное царство видения, а потому утративший и свое царство славы. Все же, это - не просто аллегория, герои являются не персонифицированными качествами, а инкарнациями или эманациями живых и сознательных Сил, с которыми мы можем входить в конкретный контакт и которые принимают человеческие тела, чтобы помочь человеку и показать ему путь из его смертного состояния к божественному сознанию и бессмертной жизни.
    Шри Ауробиндо

    BOOK ONE КНИГА ПЕРВАЯ
    The Book Of Beginnings Книга Начал


    Canto I Песнь первая
    THE SYMBOL DAWN Символический рассвет


    It was the hour before the Gods awake. Это был час перед пробуждением Богов.
    Across the path of the divine Event На пути божественного События
    The huge foreboding mind of Night, alone Огромный предвидящий ум Ночи, один
    In her unlit temple of eternity, В ее храме вечности неосвещенном,
    Lay stretched immobile upon Silence' marge. Лежал растянувшись неподвижный на границе Безмолвия.
    Almost one felt, opaque, impenetrable, Почти одна ощутимая, непрозрачная, непроницаемая
    In the sombre symbol of her eyeless muse В мрачном символе ее невидящей думы
    The abysm of the unbodied Infinite; Бесконечности бестелесной пучина;
    A fathomless zero occupied the world. Бездонное зеро мир оккупировало.
    A power of fallen boundless self awake Сила падшей безграничной самости пробудилась
    Between the first and the last Nothingness, Между первым и последним Ничто,
    Recalling the tenebrous womb from which it came, Обратно зовя темное лоно, из которого вышла,
    Turned from the insoluble mystery of birth Повернулась от неразрешимой мистерии рождения
    And the tardy process of mortality И процесса медленного смертности
    And longed to reach its end in vacant Nought. И своего конца в пустом Ничто стремилась достигнуть.
    As in a dark beginning of all things, Словно в темном начале всего
    A mute featureless semblance of the Unknown Безмолвное черт не имеющее подобие Неведомого,
    Repeating for ever the unconscious act, Повторяющее все время несознательный акт,
    Prolonging for ever the unseeing will, Продлевающее все время незрячую волю,
    Cradled the cosmic drowse of ignorant Force Баюкало космический сон Силы неведающей,
    Whose moved creative slumber kindles the suns Чья движимая созидательная дрема возжигает солнца
    And carries our lives in its somnambulist whirl. И несет наши жизни в своем сомнамбулическом вихре.
    Athwart the vain enormous trance of Space, Через огромный пустой транс Пространства,
    Its formless stupor without mind or life, Через его бесформенный ступор без жизни и разума,
    A shadow spinning through a soulless Void, Кружащая сквозь бездушную Пустоту тень,
    Thrown back once more into unthinking dreams, Снова отброшенная в бездумные сны,
    Earth wheeled abandoned in the hollow gulfs Земля кружилась, в пустых безднах покинутая,
    Forgetful of her spirit and her fate. Свою судьбу и свой дух позабывшая.
    The impassive skies were neutral, empty, still. Бесстрастные небеса были нейтральны, пусты и безмолвны.
    Then something in the inscrutable darkness stirred; Затем что-то в непроницаемой мгле шевельнулось;
    A nameless movement, an unthought Idea Безымянное движение, Идея немыслимая,
    Insistent, dissatisfied, without an aim, Настойчивое, неудовлетворенное, без цели,
    Something that wished but knew not how to be, Что-то, что быть хотело, но не знало как,
    Teased the Inconscient to wake Ignorance. Принуждало Несознание пробудить Неведение.
    A throe that came and left a quivering trace, Родовая мука, что пришла и оставила трепещущий след,
    Gave room for an old tired want unfilled, Дала место старой усталой нужде неисполненной,
    At peace in its subconscient moonless cave Покоившейся в ее подсознательной безлунной пещере,
    To raise its head and look for absent light, Поднять свою голову и отыскивать отсутствующий свет,
    Straining closed eyes of vanished memory, Напрягая закрытые глаза исчезнувшей памяти,
    Like one who searches for a bygone self Как тот, кто себя прошлого ищет
    And only meets the corpse of his desire. И встречает лишь своего желания труп,
    It was as though even in this Nought's profound, Это было, словно даже в этого Ничто сердцевине глубокой,
    Even in this ultimate dissolution's core, Даже в ядре этого предельного растворения
    There lurked an unremembering entity, Непомнящая сущность таилась,
    Survivor of a slain and buried past Нечто, что выжило от убитого и похороненного прошлого,
    Condemned to resume the effort and the pang, Осужденное получить назад боль и усилие,
    Reviving in another frustrate world. Ожившее в ином неведомом сбивающем мире.
    An unshaped consciousness desired light Несформированное сознание жаждало света
    And a blank prescience yearned towards distant change. И незаполненное предвидение томилось по перемене далекой.
    As if a childlike finger laid on a cheek Словно детский палец, на щеку положенный,
    Reminded of the endless need in things Напоминал о нужде бесконечной в вещах
    The heedless Mother of the universe, Беззаботной Матери вселенной:
    An infant longing clutched the sombre Vast. Младенческое томление охватило мрачную Ширь.
    Insensibly somewhere a breach began: Неощутимо где-то брешь появилась:
    A long lone line of hesitating hue Длинная одинокая линия оттенка колеблющегося,
    Like a vague smile tempting a desert heart Как улыбка неясная, искушающая пустынное сердце,
    Troubled the far rim of life's obscure sleep. Дальний край смутного сна жизни тревожила.
    Arrived from the other side of boundlessness Появившийся с другой стороны безграничности
    An eye of deity peered through the dumb deeps; Глаз божества вглядывался сквозь немые глубины;
    A scout in a reconnaissance from the sun, Разведчик от солнца, он, казалось,
    It seemed amid a heavy cosmic rest, Среди тяжелого космического отдыха,
    The torpor of a sick and weary world, Ступора уставшего, утомленного мира,
    To seek for a spirit sole and desolate Искал одинокий покинутый дух,
    Too fallen to recollect forgotten bliss. Слишком падший, чтобы вспоминать блаженство забытое.
    Intervening in a mindless universe, В не имеющую разума вселенную вмешиваясь,
    Its message crept through the reluctant hush Его послание сквозь противящуюся тишину пробиралось,
    Calling the adventure of consciousness and joy Призывая к авантюре сознания и радости,
    And, conquering Nature's disillusioned breast, И, Природы иллюзий лишенную грудь побеждая,
    Compelled renewed consent to see and feel. Принуждало вновь соглашаться видеть и чувствовать.
    A thought was sown in the unsounded Void, В беззвучной Пустоте была посеяна мысль,
    A sense was born within the darkness' depths, В глубинах тьмы рождено было чувство,
    A memory quivered in the heart of Time Память дрожала в сердце Времени,
    As if a soul long dead were moved to live: Словно душа, долго мертвая, жить устремилась:
    But the oblivion that succeeds the fall, Но забвение, что за падением следовало,
    Had blotted the crowded tablets of the past, Запятнало густо исписанные таблички прошлого,
    And all that was destroyed must be rebuilt И все, что было разрушено, должно быть построено заново,
    And old experience laboured out once more. И прежний опыт трудом добыт снова.
    All can be done if the god-touch is there. Все может быть сделано, если есть касание Бога.
    A hope stole in that hardly dared to be Надежда проникла в то, что едва смело быть
    Amid the Night's forlorn indifference. Среди одинокого равнодушия Ночи.
    As if solicited in an alien world Словно в чужом мире просивший
    With timid and hazardous instinctive grace, С робкой и едва смеющей инстинктивной мольбою
    Orphaned and driven out to seek a home, Осиротевший и выгнанный искать себе дом,
    An errant marvel with no place to live, Странствующее чудо без места для жизни,
    Into a far-off nook of heaven there came В небес закоулок далекий пришел
    A slow miraculous gesture's dim appeal. Медленного чудесного жеста смутный призыв.
    The persistent thrill of a transfiguring touch Трансфигурирующего касания упорная дрожь
    Persuaded the inert black quietude Убеждала черный инертный покой,
    And beauty and wonder disturbed the fields of God. И красота и чудо волновали поля Бога.
    A wandering hand of pale enchanted light Блуждающая рука очарованного бледного света,
    That glowed along a fading moment's brink, Что на краю тающего мгновения сияла,
    Fixed with gold panel and opalescent hinge Установила с золотыми панелями и опаловыми петлями
    A gate of dreams ajar on mystery's verge. Сновидений ворота, приоткрытые на границе мистерии.
    One lucent corner windowing hidden things Один угол прозрачный, окно на сокрытые вещи,
    Forced the world's blind immensity to sight. Мира необъятность слепую принудил видеть.
    The darkness failed and slipped like a falling cloak Тьма ослабла и, как спадающий плащ, соскользнула
    From the reclining body of a god. С полулежащего тела бога.
    Then through the pallid rift that seemed at first Затем сквозь бледную щель, что казалась сперва
    Hardly enough for a trickle from the suns, Даже для струйки от солнц вряд ли достаточной,
    Outpoured the revelation and the flame. Хлынуло откровение и пламя.
    The brief perpetual sign recurred above. Краткий нескончаемый знак свыше вернулся,
    A glamour from unreached transcendences Очарование из недостигнутых трансцендентальностей,
    Iridescent with the glory of the Unseen, Переливающееся славой Незримого,
    A message from the unknown immortal Light Послание от неведомого бессмертного Света
    Ablaze upon creation's quivering edge, Во вспышке на дрожащей грани творения,
    Dawn built her aura of magnificent hues Рассвет строил ее ауру пышных оттенков
    And buried its seed of grandeur in the hours. И зарывал свое семя великолепия в часы.
    An instant's visitor the godhead shone. Божество, посетитель мгновения, сияло.
    On life's thin border awhile the Vision stood На тонкой границе жизни какое-то время Видение стояло
    And bent over earth's pondering forehead curve. И склонялось над изгибом лба земли размышляющим.
    Interpreting a recondite beauty and bliss Интерпретируя недоступную красоту и блаженство
    In colour's hieroglyphs of mystic sense, В цветные иероглифы чувства мистического,
    It wrote the lines of a significant myth Оно писало строки многозначительного мифа,
    Telling of a greatness of spiritual dawns, Рассказывающего о величии духовных рассветов,
    A brilliant code penned with the sky for page. Пером бриллиантовый код заносило на небо, как на страницу.
    Almost that day the epiphany was disclosed В тот день было почти явлено то,
    Of which our thoughts and hopes are signal flares; Чьими огнями сигнальными являются наши надежды и мысли,
    A lonely splendour from the invisible goal Одинокий восторг из невидимой цели
    Almost was flung on the opaque Inane. Был почти брошен в непрозрачную Пустошь.
    Once more a tread perturbed the vacant Vasts; Еще раз поступь потревожила пустые Обширности;
    Infinity's centre, a Face of rapturous calm Бесконечности центр, Лик покоя восторженного,
    Parted the eternal lids that open heaven; Распахнул вечные веки, что небеса раскрывают;
    A Form from far beatitudes seemed to near. Форма из далеких блаженств, казалось, приблизилась.
    Ambassadress twixt eternity and change, Посланница между вечным и изменением,
    The omniscient Goddess leaned across the breadths Всемогущая Богиня склонилась над ширями,
    That wrap the fated journeyings of the stars Что кутали предопределенные путешествия звезд,
    And saw the spaces ready for her feet. И увидела готовые для своих ног пространства.
    Once she half looked behind for her veiled sun, Один раз она оглянулась на свое завуалированное солнце,
    Then, thoughtful, went to her immortal work. Затем, полная дум, приступила к своей бессмертной работе.
    Earth felt the Imperishable's passage close: Земля ощутила прохождение Нерушимого близко:
    The waking ear of Nature heard her steps Проснувшееся ухо Природы ее шаги слышало
    And wideness turned to her its limitless eye, И ширь повернула к ней свой глаз безграничный,
    And, scattered on sealed depths, her luminous smile И, на глубины запечатанные падая, ее светлая улыбка
    Kindled to fire the silence of the worlds. Воспламенила к огню миров тишину.
    All grew a consecration and a rite. Все стало посвящением, обрядом.
    Air was a vibrant link between earth and heaven; Воздух был вибрирующим звеном между землею и небом;
    The wide-winged hymn of a great priestly wind Ширококрылый гимн великого священника-ветра
    Arose and failed upon the altar hills; Поднялся и лег на алтари-горы;
    The high boughs prayed in a revealing sky. Высокие ветви молились в являющем небе.
    Here where our half-lit ignorance skirts the gulfs Здесь, где полуосвещенное наше неведение живет на краю бездн,
    On the dumb bosom of the ambiguous earth, На бессловесной груди неясной земли,
    Here where one knows not even the step in front Здесь, где никто не знает даже на шаг вперед
    And Truth has her throne on the shadowy back of doubt, И у Истины трон стоит на тенистой спине у сомнения,
    On this anguished and precarious field of toil На этом мучительном и ненадежном поле труда,
    Outspread beneath some large indifferent gaze, Под неким обширным равнодушным взглядом простертая,
    Impartial witness of our joy and bale, Беспристрастная свидетельница наших радостей и наших бед,
    Our prostrate soil bore the awakening ray. Наша пребывающая в прострации почва ощущала луч пробуждающий.
    Here too the vision and prophetic gleam Здесь тоже видение и пророческий проблеск
    Lit into miracles common meaningless shapes; Осветили, в чудеса превратив, бессмысленные обычные формы;
    Then the divine afflatus, spent, withdrew, Затем божественное откровение закончилось, отступило,
    Unwanted, fading from the mortal's range. Нежеланное, стирающееся из смертного уровня.
    A sacred yearning lingered in its trace, Священное стремление в его следе медлило,
    The worship of a Presence and a Power Поклонение Присутствию и Силе,
    Too perfect to be held by death-bound hearts, Слишком совершенным, чтобы связанными смертью сердцами удерживаться,
    The prescience of a marvellous birth to come. Предвидение грядущего рождения чудесного.
    Only a little the god-light can stay: Лишь немного божественный свет может оставить:
    Spiritual beauty illumining human sight Духовная красота, освещающая человеческий взор,
    Lines with its passion and mystery Matter's mask Очерчивает своей мистерией и страстью Материи маску
    And squanders eternity on a beat of Time. И расточает вечность на удар Времени.
    As when a soul draws near the sill of birth, Как когда душа притягивается близко к порогу рождения,
    Adjoining mortal time to Timelessness, Смертное время присоединяя к Безвременью,
    A spark of deity lost in Matter's crypt Искра божества утрачивается в склепе Материи,
    Its lustre vanishes in the inconscient planes, Ее блеск исчезает в несознательных планах,
    That transitory glow of magic fire Так тот преходящий пыл магического пламени
    So now dissolved in bright accustomed air. Ныне растаял в привычном воздухе светлом.
    The message ceased and waned the messenger. Послание кончилось и убыл посланник.
    The single Call, the uncompanioned Power, Одинокий Зов, никем не сопровождаемая Сила,
    Drew back into some far-off secret world В какой-то далекий тайный мир назад увела
    The hue and marvel of the supernal beam: Небесного луча оттенок и чудо:
    She looked no more on our mortality. Больше на нашу смертность она не смотрела.
    The excess of beauty natural to god-kind Изобилие красоты, естественное для рода божественного,
    Could not uphold its claim on time-born eyes; Не могло найти поддержки своему требованию у рожденных во времени глаз;
    Too mystic-real for space-tenancy Слишком мистично-реальное для владений пространства,
    Her body of glory was expunged from heaven: Ее тело славы из небес было вычеркнуто:
    The rarity and wonder lived no more. Редкость и чудо там больше не жили.
    There was the common light of earthly day. Там был обычный свет земного дня.
    Affranchised from the respite of fatigue Освобожденный от передышки от утомления
    Once more the rumour of the speed of Life Вновь ропот скорости Жизни
    Pursued the cycles of her blinded quest. Преследовал циклы ее ослепшего поиска.
    All sprang to their unvarying daily acts; К своим неизменным повседневным делам все вернулись;
    The thousand peoples of the soil and tree Тысячи народов земли и деревьев
    Obeyed the unforeseeing instant's urge, Повиновались непредвидящего насущного импульсу,
    And, leader here with his uncertain mind, И, лидер здесь со своим неуверенным разумом,
    Alone who stares at the future's covered face, Единственный, кто смотрит на сокрытый лик будущего,
    Man lifted up the burden of his fate. Человек поднял своей судьбы ношу.

    And Savitri too awoke among these tribes И Савитри тоже пробудилась среди этих племен,
    That hastened to join the brilliant Summoner's chant Что спешили присоединиться к сияющего глашатая песне
    And, lured by the beauty of the apparent ways, И, влекомые красотою внешних путей,
    Acclaimed their portion of ephemeral joy. Свою порцию эфирной радости шумно приветствовали.
    Akin to the eternity whence she came, Родственная вечности, откуда пришла,
    No part she took in this small happiness; Она не принимала участия в этом маленьком счастье;
    A mighty stranger in the human field, Чужестранец могучий в человеческом поле,
    The embodied Guest within made no response. Не откликался Гость, внутри воплощенный.
    The call that wakes the leap of human mind, Зов, что прыжок человеческого разума будит,
    Its chequered eager motion of pursuit, Его неровное пылкое движение погони,
    Its fluttering-hued illusion of desire, Его колеблющихся оттенков иллюзию желания,
    Visited her heart like a sweet alien note. Посетил ее сердце, как чужая сладкая нота.
    Time's message of brief light was not for her. Послание Времени, краткий свет, не для нее было.
    In her there was the anguish of the gods В ней была мука богов,
    Imprisoned in our transient human mould, Заточенных в нашу человеческую бренную форму,
    The deathless conquered by the death of things. Бессмертие, побежденное смертью вещей.
    A vaster Nature's joy had once been hers, Радость более широкой Природы была когда-то ее,
    But long could keep not its gold heavenly hue Но не могла хранить долго свой золотой небесный оттенок
    Or stand upon this brittle earthly base. Или на этой хрупкой земной опоре стоять.
    A narrow movement on Time's deep abysm, Узкое движение на глубокой пучине Времени,
    Life's fragile littleness denied the power, Жизни хрупкая малость, которой отказано в силе,
    The proud and conscious wideness and the bliss Гордую и сознательную ширь и блаженство
    She had brought with her into the human form, Она принесла с собой в человеческую форму,
    The calm delight that weds one soul to all, Спокойный восторг, что одну душу венчает со всем ,
    The key to the flaming doors of ecstasy. Ключ к дверям экстаза пылающим.
    Earth's grain that needs the sap of pleasure and tears Гран земли, что в удовольствия и слез нуждается соке,
    Rejected the undying rapture's boon: Дар неумирающего восторга отвергло:
    Offered to the daughter of infinity Предложенный дочери бесконечности
    Her passion-flower of love and doom she gave. Она свою страсть-цветок любви и судьбы дала.
    In vain now seemed the splendid sacrifice. Напрасной сейчас ее великолепная жертва казалась.
    A prodigal of her rich divinity, Растратчица своей богатой божественности,
    Her self and all she was she had lent to men, Самую себя и все, чем была она, людям она одолжила,
    Hoping her greater being to implant Надеясь свое более великое существо привить
    And in their body's lives acclimatise И акклиматизировать его в жизнях их тел,
    That heaven might native grow on mortal soil. Чтоб небеса могли на смертной земле расти прирожденными.
    Hard is it to persuade earth-nature's change; Трудно склонить измениться земную природу;
    Mortality bears ill the eternal's touch: Смертность плохо выносит касание вечного:
    It fears the pure divine intolerance Она боится божественной нетерпимости чистой
    Of that assault of ether and of fire; Этого штурма эфира и пламени;
    It murmurs at its sorrowless happiness, Она бормочет в своем безгорестном счастье,
    Almost with hate repels the light it brings; Почти с ненавистью отталкивает свет, что приносит оно;
    It trembles at its naked power of Truth Она трепечщет в его нагой силе Истины
    And the might and sweetness of its absolute Voice. И мощи и сладости его абсолютного Голоса.
    Inflicting on the heights the abysm's law, Навязывая высям законы пучины,
    It sullies with its mire heaven's messengers: Она пятнает своей грязью небесных посланцев:
    Its thorns of fallen nature are the defence Обороняясь, свои колючки падшей природы
    It turns against the saviour hands of Grace; Она обращает против рук спасительных Милости;
    It meets the sons of God with death and pain. Она встречает сынов Бога смертью и болью.
    A glory of lightnings traversing the earth-scene, Слава молний, пересекающих сцену земную,
    Their sun-thoughts fading, darkened by ignorant minds, Их солнечные мысли тускнеют, затемненные умами невежественными,
    Their work betrayed, their good to evil turned, Их труд предается, их добро во зло превращается,
    The cross their payment for the crown they gave, Крест - плата им за венец, который они дают,
    Only they leave behind a splendid Name. Единственное, что они за собой оставляют, - это прекрасное Имя.
    A fire has come and touched men's hearts and gone; Огонь приходил, касался сердец людей и уходил;
    A few have caught flame and risen to greater life. Немногие поймали пламя и поднялись к жизни более великой.
    Too unlike the world she came to help and save, В слишком непохожий мир она пришла помогать и спасать,
    Her greatness weighed upon its ignorant breast Ее величие отягчено его грудью невежественной
    And from its dim chasms welled a dire return, И из его мутных расселин возвращается ужасный ответ,
    A portion of its sorrow, struggle, fall. Часть его горя, борьбы и падения.
    To live with grief, to confront death on her road,- Жить с горем, противостоять на своем пути смерти, -
    The mortal's lot became the Immortal's share. Жребий смертного стал уделом Бессмертия.
    Thus trapped in the gin of earthly destinies, Так, в капкан земных судеб она была поймана,
    Awaiting her ordeal's hour abode, Ожидая часа своего испытания,
    Outcast from her inborn felicity, Изгнанница из своего прирожденного счастья,
    Accepting life's obscure terrestrial robe, Принимающая жизни земное неясное платье,
    Hiding herself even from those she loved, Себя даже от любимых скрывающая,
    The godhead greater by a human fate. Божество, человеческой судьбой возвеличенное.
    A dark foreknowledge separated her Предвидение темное отделяло ее
    From all of whom she was the star and stay; Ото всех, чьей она была звездой и опорой;
    Too great to impart the peril and the pain, Слишком великая, чтобы опасностью и болью делиться,
    In her torn depths she kept the grief to come. В своих глубинах израненных она заперла грядущее горе.
    As one who watching over men left blind Как тот, что присматривает за людьми, слепыми оставшимися,
    Takes up the load of an unwitting race, Принимая груз незнающей расы,
    Harbouring a foe whom with her heart she must feed, Приют дав врагу, которого она должна кормить своим сердцем,
    Unknown her act, unknown the doom she faced, Своей роли не зная, не зная жребия, что должна она встретить,
    Unhelped she must foresee and dread and dare. Без чьей-либо помощи она должна предвидеть, страшиться и сметь.
    The long-foreknown and fatal morn was here Давно предвиденное фатальное утро здесь было,
    Bringing a noon that seemed like every noon. Несущее день, что как всякий день выглядел.
    For Nature walks upon her mighty way Ибо Природа шагает по своей могучей дороге,
    Unheeding when she breaks a soul, a life; Не замечая, когда ломает душу и жизнь;
    Leaving her slain behind she travels on: Позади оставляя убитого, она идет дальше:
    Man only marks and God's all-seeing eyes. Лишь человек замечает и глаза Бога всевидящие.
    Even in this moment of her soul's despair, Даже в этот момент отчаяния ее души
    In its grim rendezvous with death and fear, В ее мрачном свидании со смертью и страхом,
    No cry broke from her lips, no call for aid; Ни один крик с ее уст не сорвался, ни однин зов о помощи;
    She told the secret of her woe to none: Никому она своего горя тайну не выдала:
    Calm was her face and courage kept her mute. Ее лицо было спокойно и храбрость ее молчание хранила.
    Yet only her outward self suffered and strove; Но, все же, лишь ее внешняя самость страдала и билась,
    Even her humanity was half divine: Даже ее человечность была полубожественной:
    Her spirit opened to the Spirit in all, Ее дух открывался Духу во всем,
    Her nature felt all Nature as its own. Ее природа ощущала всю Природу как свою собственную.
    Apart, living within, all lives she bore; Обособленная, живущая внутри, она все жизни несла;
    Aloof, she carried in herself the world: Отчужденная, она несла в себе мир:
    Her dread was one with the great cosmic dread, Ее страх был един с великим космическим страхом,
    Her strength was founded on the cosmic mights; Ее сила была основана на космических силах,
    The universal Mother's love was hers. Вселенской Матери любовь была любовью ее.
    Against the evil at life's afflicted roots, Против зла в пораженных корнях жизни,
    Her own calamity its private sign, Ее собственная беда - его личный знак,
    Of her pangs she made a mystic poignant sword. Из своей боли она сделала острый мистический меч.
    A solitary mind, a world-wide heart, Одинокий ум, как мир широкое сердце,
    To the lone Immortal's unshared work she rose. К никем не разделенной работе Бессмертия она поднялась.
    At first life grieved not in her burdened breast: Сперва жизнь не горевала в ее обремененной груди:
    On the lap of earth's original somnolence На коленях первозданной дремоты земли
    Inert, released into forgetfulness, Инертная, в забвении освобожденная,
    Prone it reposed, unconscious on mind's verge, Распростерто покоилась, бессознательно, на краю разума,
    Obtuse and tranquil like the stone and star. Тупая и спокойная, как звезда или камень.
    In a deep cleft of silence twixt two realms В глубоком ущелье молчания меж двух царств
    She lay remote from grief, unsawn by care, Она, удалившись от горя, не беспокоимая заботой, лежала,
    Nothing recalling of the sorrow here. Здесь ничто не напоминало о горе.
    Then a slow faint remembrance shadowlike moved, Затем медленное обморочное воспоминание шевельнулось, подобное тени,
    And sighing she laid her hand upon her bosom И, вздохнув, она свои руки положила на грудь
    And recognised the close and lingering ache, И узнала близкую боль застарелую,
    Deep, quiet, old, made natural to its place, Глубокую, спокойную, давнюю, там естественной ставшую,
    But knew not why it was there nor whence it came. Но не знала, ни почему она там, ни откуда она.
    The Power that kindles mind was still withdrawn: Сила, что ум возжигает, была еще убрана:
    Heavy, unwilling were life's servitors Тяжелы, нерасположены были слуги жизни,
    Like workers with no wages of delight; Как рабочие без зарплаты восторга;
    Sullen, the torch of sense refused to burn; Угрюмый, гореть факел чувства отказывался;
    The unassisted brain found not its past. Лишенный помощи мозг не находил своего прошлого.
    Only a vague earth-nature held the frame. Только смутная земная природа владела каркасом.
    But now she stirred, her life shared the cosmic load. Но сейчас она шевельнулась, ее жизнь разделила космический груз.
    At the summons of her body's voiceless call По призыву безгласного крика ее тела
    Her strong far-winging spirit travelled back, Ее сильный дух ширококрылый назад путешествовал,
    Back to the yoke of ignorance and fate, Назад к ярму судьбы и неведения,
    Back to the labour and stress of mortal days, Назад к труду и смертных дней гнету,
    Lighting a pathway through strange symbol dreams Молнией путь пробивая сквозь символические видения странные,
    Across the ebbing of the seas of sleep. Через отлив морей сна.
    Her house of Nature felt an unseen sway, Ее дом Природы ощутил колебание незримое,
    Illumined swiftly were life's darkened rooms, Быстро освещены были затемненные комнаты жизни
    And memory's casements opened on the hours И створки памяти к часам распахнулись,
    And the tired feet of thought approached her doors. И усталые ноги мысли к ее дверям приблизились.
    All came back to her: Earth and Love and Doom, Все пришло назад к ней: Земля, Любовь, Рок, -
    The ancient disputants, encircled her Древние спорщики, ее окружили,
    Like giant figures wrestling in the night: Как фигуры гигантские, в ночи борющиеся:
    The godheads from the dim Inconscient born Боги, рожденные из Несознания смутного,
    Awoke to struggle and the pang divine, К усилию и боли божество пробуждали,
    And in the shadow of her flaming heart, И в тени ее сердца пылающего
    At the sombre centre of the dire debate, В мрачном центре ужасного спора,
    A guardian of the unconsoled abyss Страж безутешной пучины,
    Inheriting the long agony of the globe, Наследующий земного шара агонию долгую,
    A stone-still figure of high and godlike Pain Как камень неподвижная фигура богоподобной Боли высокой,
    Stared into Space with fixed regardless eyes В Пространство незамечающими, остановившимися глазами смотрела,
    That saw grief's timeless depths but not life's goal. Что видят горя пучины безвременные, но не цель жизни.
    Afflicted by his harsh divinity, Уязвленный своей суровой божественностью,
    Bound to his throne, he waited unappeased К своему трону привязанный, он ждал, неуступчивый,
    The daily oblation of her unwept tears. Ежедневного подношения ее непролитых слез.
    All the fierce question of man's hours relived. Весь жестокий вопрос часов человека снова поднялся.
    The sacrifice of suffering and desire Страдания и желания жертва,
    Earth offers to the immortal Ecstasy Которую земля предлагает Экстазу бессмертному,
    Began again beneath the eternal Hand. Вновь началась под вечной Рукой.
    Awake she endured the moments' serried march Пробужденная, она терпела мгновений сомкнутый марш
    And looked on this green smiling dangerous world, И на этот зеленый улыбающийся мир опасный глядела,
    And heard the ignorant cry of living things. И слышала крик живущих невежественный.
    Amid the trivial sounds, the unchanging scene Среди тривиальных звуков, сцен не меняющихся
    Her soul arose confronting Time and Fate. Ее душа поднялась, противостоя Року и Времени.
    Immobile in herself, she gathered force. В себе неподвижная, она силу копила.
    This was the day when Satyavan must die. Это был день, когда должен умереть Сатьяван.

    End of Canto One Конец Песни первой


    Canto II Песнь вторая
    The Issue Предмет спора


    Awhile, withdrawn in secret fields of thought, Между тем, удалившись в поля тайные мысли,
    Her mind moved in a many-imaged past Ее ум двигался в многообразном прошлом,
    That lived again and saw its end approach: Что жило опять и видело своего конца приближение:
    Dying, it lived imperishably in her; Умирая, оно нерушимо в ней жило;
    Transient and vanishing from transient eyes, Преходящее и исчезающее из глаз преходящих,
    Invisible, a fateful ghost of self, Невидимое, роковой призрак себя,
    It bore the future on its phantom breast. На своей фантомной груди оно несло будущее.
    Along the fleeting event's far-backward trail По тропинке пролетавших событий, назад далеко убегающей,
    Regressed the stream of the insistent hours, Двигался вспять поток упорных часов
    And on the bank of the mysterious flood И на берегу разлива мистического,
    Peopled with well-loved forms now seen no more Населенного любимыми обликами, ныне больше не видимыми,
    And the subtle images of things that were, И тонкими образами вещей, что прошли,
    Her witness spirit stood reviewing Time. Ее свидетельствующий дух, обозревая Время, стоял.
    All that she once had hoped and dreamed and been, Все, на что она когда-то надеялась, о чем мечтала, что было,
    Flew past her eagle-winged through memory's skies. Летело мимо нее на орлиных крыльях через небеса памяти.
    As in a many-hued flaming inner dawn, Словно в многоцветном внутреннем рассвете пылающем
    Her life's broad highways and its sweet bypaths Ее жизни дороги широкие и сладкие тропы
    Lay mapped to her sun-clear recording view, Лежали, под ее солнечно-ясным запечатлевающим взглядом прочерченные
    From the bright country of her childhood's days Из светлой страны дней ее детства
    And the blue mountains of her soaring youth И голубых гор ее воспаряющей юности,
    And the paradise groves and peacock wings of Love И райских рощ и павлиньих крыльев Любви
    To joy clutched under the silent shadow of doom К радости, ухваченной под тенью рока безмолвной,
    In a last turn where heaven raced with hell. В повороте последнем, где состязались небеса с адом.
    Twelve passionate months led in a day of fate. Двенадцать месяцев страстных вели в день судьбы.
    An absolute supernatural darkness falls Абсолютная сверхъестественная падает тьма
    On man sometimes when he draws near to God: На человека порой, когда он приближается к Богу:
    An hour arrives when fail all Nature's means; Час приходит, когда бессильны все средства Природы;
    Forced out from the protecting Ignorance Из защищающего Неведения вытолкнутый
    And flung back on his naked primal need, И отброшенный к своей обнаженной главной нужде,
    He at length must cast from him his surface soul Он, наконец, должен выбросить из себя свою душу поверхностную
    And be the ungarbed entity within: И быть сущностью неприкрытой внутри:
    That hour had fallen now on Savitri. Этот час теперь настал для Савитри.
    A point she had reached where life must be in vain Она точки достигла, где либо жизнь должна оказаться напрасной,
    Or, in her unborn element awake, Либо, в ее нерожденном элементе разбуженная,
    Her will must cancel her body's destiny. Ее воля должна отменить судьбу ее тела.
    For only the unborn spirit's timeless power Ибо только нерожденного духа сила безвременная
    Can lift the yoke imposed by birth in Time. Поднять может ярмо, навязанное рождением во Времени.
    Only the Self that builds this figure of self Только Сам, что строит эту фигуру себя,
    Can rase the fixed interminable line Может стереть эту фиксированную бесконечную линию,
    That joins these changing names, these numberless lives, Что соединяет эти меняющиеся имена, эти несчетные жизни,
    These new oblivious personalities Эти забывчивые персональности новые
    And keeps still lurking in our conscious acts И хранит, все же, таящийся в наших сознательных актах
    The trail of old forgotten thoughts and deeds, След старых забытых мыслей и дел,
    Disown the legacy of our buried selves, Отвергнуть наследство наших похороненных самостей,
    The burdensome heirship to our vanished forms Обременительное наследование нашим исчезнувшим формам,
    Accepted blindly by the body and soul. Допускаемое слепо душою и телом.
    An episode in an unremembered tale, Эпизод в незапамятной повести,
    Its beginning lost, its motive and plot concealed, Ее начало утеряно, ее мотив и фабула скрыты,
    A once living story has prepared and made Жившая когда-то история создала и подготовила
    Our present fate, child of past energies. Наш настоящий удел, ребенка прошлых энергий.
    The fixity of the cosmic sequences Фиксированность космических последовательностей,
    Fastened with hidden inevitable links Скрепленных скрытыми неизбежными звеньями,
    She must disrupt, dislodge by her soul's force Она должна разорвать, вытеснить своей души силой
    Her past, a block on the Immortal's road, Свое прошлое, преграду на дороге Бессмертного,
    Make a rased ground and shape anew her fate. Сделать разрушенную почву и форму своей судьбой заново.
    A colloquy of the original Gods Разговор изначальных Богов,
    Meeting upon the borders of the unknown, Встречающих на границах неведомого,
    Her soul's debate with embodied Nothingness Ее души спор с воплощенным Ничто
    Must be wrestled out on a dangerous dim background: Должен быть выигран на фоне опасном, неясном:
    Her being must confront its formless Cause, Ее существо должно встать лицом к лицу со своей Причиной бесформенной,
    Against the universe weigh its single self. Против вселенной положить на весы свою самость единственную.
    On the bare peak where Self is alone with Nought На нагом пике, где Сам один на один с Ничто
    And life has no sense and love no place to stand, И жизнь не имеет смысла, а любовь - места стоять,
    She must plead her case upon extinction's verge, Она должна защищать свое дело на краю угасания,
    In the world's death-cave uphold life's helpless claim В пещере мира смертельной беспомощное требование жизни отстаивать
    And vindicate her right to be and love. И доказать свое право быть и любить.
    Altered must be Nature's harsh economy; Изменена должна быть Природы экономика грубая;
    Acquittance she must win from her past's bond, Она должна завоевать освобождение от оков своего прошлого,
    An old account of suffering exhaust, Страдания старый счет погасить,
    Strike out from Time the soul's long compound debt Старый долг души из Времени вычеркнуть,
    And the heavy servitudes of the Karmic Gods, И избавиться от тяжелого рабства у Богов Кармы,
    The slow revenge of unforgiving Law Непрощающего Закона медленной мести
    And the deep need of universal pain И глубокой необходимости в боли всеобщей,
    And hard sacrifice and tragic consequence. И тяжкой жертвы, и трагического следствия.
    Out of a timeless barrier she must break, Из-за безвременного барьера она должна вырваться,
    Penetrate with her thinking depths the Void's monstrous hush, Своими глубинами мыслящими пропитать чудовищную тишину Пустоты,
    Look into the lonely eyes of immortal Death Смотреть в одинокие глаза Смерти бессмертной
    And with her nude spirit measure the Infinite's night. И своим нагим духом мерить ночь Бесконечности.
    The great and dolorous moment now was close. Великий и печальный момент был сейчас близко.
    A mailed battalion marching to its doom, Войско в доспехах, марширующее к своему року,
    The last long days went by with heavy tramp, Последние долгие дни прошли тяжкой поступью,
    Long but too soon to pass, too near the end. Долгие, но слишком быстро прошедшие, к концу слишком близкие.
    Alone amid the many faces loved, Один среди множества возлюбленных лиц,
    Aware among unknowing happy hearts, Знающий среди неведающих счастливых сердец,
    Her armoured spirit kept watch upon the hours Ее вооруженных дух наблюдал за часами,
    Listening for a foreseen tremendous step Прислушиваясь к предвиденному ужасному шагу
    In the closed beauty of the inhuman wilds. В близкой красе дебрей безлюдных.
    A combatant in silent dreadful lists, Боец на безмолвной страшной арене,
    The world unknowing, for the world she stood: В мире неведающем, она стояла за мир:
    No helper had she save the Strength within; Помощника у нее кроме Силы внутри не было;
    There was no witness of terrestrial eyes; Там не было земных глаз свидетельства;
    The Gods above and Nature sole below Боги свыше, одна Природа внизу
    Were the spectators of that mighty strife. Были зрителями этого могучего спора.
    Around her were the austere sky-pointing hills, Вокруг нее были суровые в небо глядящие горы
    And the green murmurous broad deep-thoughted woods И зеленый шепот глубокомысленных обширных лесов,
    Muttered incessantly their muffled spell. Свои приглушенные заклинания непрерывно бормочущих.
    A dense magnificent coloured self-wrapped life Густая, пышная, пестрая самозакутанная жизнь
    Draped in the leaves' vivid emerald monotone Драпировалась в яркую монотонность изумрудную листьев
    And set with chequered sunbeams and blithe flowers И пробивающимися лучами солнца и цветами веселыми
    Immured her destiny's secluded scene. Окружала ее судьбы уединенную сцену.
    There had she grown to the stature of her spirit: Здесь должна она вырасти в своего духа фигуру:
    The genius of titanic silences Безмолвий титанических гений
    Steeping her soul in its wide loneliness В свое широкое одиночество душу ее погружающий,
    Had shown to her her self's bare reality Показал ей ее самости нагую реальность
    And mated her with her environment. И сочетал ее с ее окружением.
    Its solitude greatened her human hours Его уединение возвеличило ее часы человеческие
    With a background of the eternal and unique. Задним фоном вечного и уникального.
    A force of spare direct necessity Сила непосредственной скромной потребности
    Reduced the heavy framework of man's days Облегчила тяжелый каркас человеческих дней
    And his overburdening mass of outward needs И перегруженную массу его внешних нужд
    To a first thin strip of simple animal wants, До первого тонкого лоскута простых нужд животных,
    And the mighty wildness of the primitive earth И могучая дикость примитивной земли,
    And the brooding multitude of patient trees И раздумывающее множество терпеливых деревьев
    And the musing sapphire leisure of the sky И сапфирный досуг небес размышляющих,
    And the solemn weight of the slowly-passing months И торжественный вес проходящих медленно месяцев
    Had left in her deep room for thought and God. Оставили в ее глубине место для мысли и Бога.
    There was her drama's radiant prologue lived. Там был лучезарный пролог ее драмы.
    A spot for the eternal's tread on earth Пятнышко для шага на землю вечности,
    Set in the cloistral yearning of the woods Установленное в монастырском стремлении лесов
    And watched by the aspiration of the peaks И наблюдаемое устремленностью пиков,
    Appeared through an aureate opening in Time, Приближалось через золотое раскрытие во Времени,
    Where stillness listening felt the unspoken word Где слушающая тишина оставляла слово несказанное
    And the hours forgot to pass towards grief and change. И часы забывали пройти к перемене и горю.
    Here with the suddenness divine advents have, Сюда со внезапностью прихода божественного,
    Repeating the marvel of the first descent, Повторяя первого нисхождения чудо,
    Changing to rapture the dull earthly round, Изменяя к восторгу тупой земной круг,
    Love came to her hiding the shadow, Death. Любовь пришла к ней, пряча тень, Смерть.
    Well might he find in her his perfect shrine. Легко в ней она нашла свой храм совершенный.
    Since first the earth-being's heavenward growth began, Впервые с тех пор, как рост к небесам земного создания начался,
    Through all the long ordeal of the race, На протяжении всего долгого испытания расы,
    Never a rarer creature bore his shaft, Никогда более редкое создание не несло ее луч,
    That burning test of the godhead in our parts, Этот пылающий тест божества в наших частях,
    A lightning from the heights on our abyss. Молнию с небес к нашим пучинам.
    All in her pointed to a nobler kind. Все в ней на род более благородный указывало.
    Near to earth's wideness, intimate with heaven, Близкий к шири земли, сокровенно к небесам близкий,
    Exalted and swift her young large-visioned spirit Возвышенный и сладкий ее юный широко видящий дух,
    Voyaging through worlds of splendour and of calm Путешествующий через миры великолепия и покоя,
    Overflew the ways of Thought to unborn things. Перелетел пути Мысли к нерожденным вещам.
    Ardent was her self-poised unstumbling will; Пылка была ее самоуравновешенная незапинающаяся воля;
    Her mind, a sea of white sincerity, Ее ум, белой искренности море,
    Passionate in flow, had not one turbid wave. Страстный в потоке, не имел ни одной мутной волны.
    As in a mystic and dynamic dance Словно в динамичном и мистическом танце
    A priestess of immaculate ecstasies Жрица безупречных экстазов,
    Inspired and ruled from Truth's revealing vault Вдохновляемая и управляемая из свода являющего Истины,
    Moves in some prophet cavern of the gods, Двигалась в некой пророческой пещере богов,
    A heart of silence in the hands of joy Сердце безмолвия в руках радости
    Inhabited with rich creative beats Заселяло созидательными богатыми ударами
    A body like a parable of dawn Тело, подобное рассвета параболе,
    That seemed a niche for veiled divinity Что казалось для завуалированной божественности нишей
    Or golden temple-door to things beyond. Или золотой храмовой дверью к вещам запредельным.
    Immortal rhythms swayed in her time-born steps; Бессмертные ритмы качались в ее временем рожденных шагах;
    Her look, her smile awoke celestial sense Ее взгляд, ее улыбка пробуждали небесное чувство
    Even in earth-stuff, and their intense delight Даже в земном веществе, и их интенсивный восторг
    Poured a supernal beauty on men's lives. Изливал небесную красоту на жизни людей.
    A wide self-giving was her native act; Широкая самоотдача была ее актом врожденным;
    A magnanimity as of sea or sky Великодушие, как моря иль неба,
    Enveloped with its greatness all that came Окружало своим величием все приходящее
    And gave a sense as of a greatened world: И давало ощущение возвеличивания мира:
    Her kindly care was a sweet temperate sun, Ее доброжелательная забота была сладким умеренным солнцем,
    Her high passion a blue heaven's equipoise. Ее высокая страсть - голубых небес равновесием.
    As might a soul fly like a hunted bird, Как может душа лететь подобно птице преследуемой,
    Escaping with tired wings from a world of storms, Спасающейся на крыльях усталых от мира штормов,
    And a quiet reach like a remembered breast, И достигнуть покоя, как груди памятной,
    In a haven of safety and splendid soft repose В небесах безопасности и великолепного мягкого отдыха,
    One could drink life back in streams of honey-fire, Так можно было испить жизнь опять в потоках медового огня,
    Recover the lost habit of happiness, Вновь вернуть привычку к счастью утраченную,
    Feel her bright nature's glorious ambience, Чувствовать ее яркой природы окружение славное,
    And preen joy in her warmth and colour's rule. И расправить радость в ее тепле и правлении цвета.
    A deep of compassion, a hushed sanctuary, Глубина сострадания, убежище тихое,
    Her inward help unbarred a gate in heaven; Ее внутренняя помощь отпирала ворота на небо;
    Love in her was wider than the universe, Любовь в ней была шире вселенной,
    The whole world could take refuge in her single heart. Весь мир мог найти убежище в одном ее сердце.
    The great unsatisfied godhead here could dwell: Великое неудовлетворенное божество здесь могло жить:
    Vacant of the dwarf self's imprisoned air, Избавленное от карликовой самости спертого воздуха,
    Her mood could harbour his sublimer breath Ее настроение могло приютить его дыхание более высокое,
    Spiritual that can make all things divine. Духовное, что могло сделать все вещи божественными.
    For even her gulfs were secrecies of light. Ибо даже ее бездны были секретами света.
    At once she was the stillness and the word, Она была одновременно молчанием и словом,
    A continent of self-diffusing peace, Континентом самораспространяющегося мира,
    An ocean of untrembling virgin fire; Океаном ровного девственного пламени;
    The strength, the silence of the gods were hers. Сила, тишина богов были ее.
    In her he found a vastness like his own, В ней Любовь нашла ширь подобную собственной
    His high warm subtle ether he refound И свой высокий горячий эфир перенесла на другую основу,
    And moved in her as in his natural home. И двигалась в ней как в своем естественном доме.
    In her he met his own eternity. В ней она встретила свою собственную вечность.


    Till then no mournful line had barred this ray. До той поры ни одна траурная линия не пересекала тот луч.
    On the frail breast of this precarious earth, На хрупкой груди этой ненадежной земли
    Since her orbed sight in its breath-fastened house, С той поры, как ее орбита взирающая в своем ограниченном дыханием доме,
    Opening in sympathy with happier stars Раскрывающаяся с симпатией на более счастливые звезды,
    Where life is not exposed to sorrowful change, Где жизнь не подвержена перемене печальной,
    Remembered beauty death-claimed lids ignore Помнила красоту, которую игнорируют веки, подчиненные смерти,
    And wondered at this world of fragile forms И удивлялась на этот мир хрупких форм,
    Carried on canvas-strips of shimmering Time, Несомый на лоскутах-парусах мерцающего Времени,
    The impunity of unborn Mights was hers. Безнаказанность нерожденных Могучих была ее.
    Although she leaned to bear the human load, Хотя она училась нести груз человеческий,
    Her walk kept still the measures of the gods. Ее шаг еще сохранял меру богов.
    Earth's breath had failed to stain that brilliant glass: Дыхание земли не смогло замутнить это блестящее зеркало:
    Unsmeared with the dust of our mortal atmosphere Пылью нашей смертной атмосферы незапятнанное,
    It still reflected heaven's spiritual joy. Оно еще отражало духовную радость небес.
    Almost they saw who lived within her light Те, кто жил внутри ее света, почти видели
    Her playmate in the sempiternal spheres Ее друга детства в вечных сферах,
    Descended from its unattainable realms Из своих недосягаемых царств нисходящего
    In her attracting advent's luminous wake, В ее прихода притягивающего пробуждение светлое,
    The white-fire dragon-bird of endless bliss Огненно-белого дракона-птицу блаженства бескрайнего,
    Drifting with burning wings above her days: Парящего на горящих крыльях над ее днями:
    Heaven's tranquil shield guarded the missioned child. Небесный спокойный защитник посланное дитя охранял.
    A glowing orbit was her early term, Пылающая орбита б...
    Продолжение на следующей странцие...

    << | <     | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 |     > | >>





     
     
    Разработка
    Numen.ru