КЛУБ ИЩУЩИХ ИСТИНУ
 
ДОБАВИТЬ САЙТ | В избранное | Сделать стартовой | Контакты

 

НАШ КЛУБ

ВОЗМОЖНОСТИ

ЛУЧШИЕ ССЫЛКИ

ПАРТНЕРЫ


Реклама на сайте!

































































































































































































































  •  
    МАГИЯ В ПРОФЕССИИ И ТВОРЧЕСТВЕ

    Вернуться в раздел "Магия"

    Магия в профессии и творчестве
    Автор: Владислав Лебедько
    << | <     | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 |     > | >>

    Место спонсора для этого раздела свободно.
    Прямая ссылка на этом месте и во всех текстах этого раздела.
    По всем вопросам обращаться сюда.


    нашу с вами переписку моему коллеге и старшему товарищу - Александру Павловичу Марьяненко, тоже поклоннику вашего творчества. Мне кажется, что он довольно интересным образом уловил основной мотив вашего творчества, поэтому привожу его слова:
    "Действия и труд Стругацких это действие последовательного Прозрения, в котором не пропущен ни один шаг. И это - позиция подвижника. Каждое произведение было шагом к Прозрению на том уровне, на который они тогда были способны. Вместе с тем, это история поэтапного Прозрения советской интеллигенции. В своих книгах Стругацкие одновременно изучали то, на что способен коммунизм в своем идеальном образе, и то где и чем он ограничен. Интересно, что выход возможен только в плоскость идеального".
    Согласны ли вы с таким видением?

    Б.Н.С.: В принципе, ничего неприемлемого для меня в этом видении нет. Можно, наверное, и так.

    В.Л.: Я долго тужился, сочиняя новые вопросы для книги, но понял, что все, что хотел спросить у Вас по этой теме, в сущности уже спросил и получил ответы. Я считаю, что интервью получилось, хотя и довольно оригинальное (в отличии от других участников книги, много рассуждавших на метафизические темы) - тем и интереснее многообразие взглядов самых разных Мастеров.




    Глава 9

    Виктор Емельянов

    Виктор Вадимович Емельянов - представитель школы академического вокала. Создал уникальную методику постановки голоса для представителей самых разных профессий.


    Виктор Емельянов: В общем и целом всю братию цеха академического вокала (именно и только академического!) можно дружно зачислить в маги.
    Владислав Лебедько: Почему?
    В.Е.: Объяснюсь пока с академическим вокалом. Дело в том, что необходимость буквально медитативно вслушиваться в процессы происходящие в организме во время пения на высоком уровне энергозатрат и большой оперной звучности делают вокалистов немного "чокнутыми". Сам вид деятельности - публичные выступления требуют экстравертности, а режим самонаблюдения и самоанализа без которого ничего не достигнуть, требует интравертности. Вот и крутись, как хочешь. Если драматический актёр может отдаться целостности существования в предлагаемых обстоятельствах и чем глубже войдёт "в шкуру" персонажа - тем лучше, то оперный певец, наряду с переживаниями драматического актёра должен постоянно контролировать процесс голосообразования и своё нахождение в "зоне" эстетики академической традиции. А если учесть, что градус эмоций в большинстве оперных партий (кроме комических), прямо скажем, шекспировский, то несовместимость выступает совсем очевидно.
    Определённый уровень "смури" существует ещё и потому, что большинство ощущений вызываемых упомянутыми процессами голосообразования не сравнимы ни с чем, встречающимся в обычной жизни и крайне сложно поддаются описанию общепринятым языком. Отсюда специфическая терминология вокалистов, обычно именуемая эмоционально-образной.
    В.: Насколько я понимаю, все-таки существует и научная сторона вопроса?
    В.Е.: Да, при всей сложности и индивидуальности процесса голосообразования он всё же поддаётся объективному исследованию. У нас есть серьёзная наука. Большой вклад в изучении анатомо-физиологических механизмов академического голосообразования внёс Л.Б.Дмитриев. Я с ним много общался в аспирантуре - он руководил моей работой. Это к тому, что есть познаваемая сторона нашего дела.
    В.: Но наукой дело не ограничивается... Существует, видимо и сакральная сторона?
    В.Е.: Есть традиция. Официально она возникла 6-го октября 1600 года - первый исторически зафиксированный оперный спектакль. Дальше начинаются интересные совпадения. Две шестёрки в дате - число Венеры. Венера - весы. Опера родилась под знаком весов. Я родился 6-го октября. Традиции уже более четырёхсот лет. Пора вырабатывать новый язык традиции. Попытки были, но безуспешные. Строго говоря, я занимаюсь именно этим по меньшей мере уже тридцать лет. Если учесть, что мне удалось сделать то, что не удавалось ни кому ранее - создать алгоритм развития голоса от нуля (и из области отрицательных значений - нуль, это ещё хорошо!) до профессии и внедрить в массы, т.е. создать школу в самом строгом смысле этого слова, то наверное я занимаюсь этим успешно. Зачем? Другой вопрос. Что я с этого имею? Тоже. Это самое смешное, и, думаю, естественное.
    В.: Почему до вас этого никто не сделал? Это же столь важно...
    В.Е.: В чём причина безуспешности предыдущих попыток вывода традиции на новый уровень? Те, кто пытался, апеллировали к сознанию тех, кто наверху: консерваторской профессуре, т. е. наиболее консервативным носителям традиции. Я же работаю "с народных низов" - детские хормейстеры, учителя музыки, дети по всей стране и ближнему зарубежью. Дальнее тоже есть, но я к этому не отношусь серьёзно по ряду причин, несущественных для темы. За последние 20 лет многие детские хормейстеры выросли в очень серьёзных преподавателей сольного пения и воспитали плеяду молодых певцов, которые уже учатся в консерваториях, поют в театрах, получают награды на конкурсах и знают, за счёт чего их успехи. Никто не выпендривается, не вступает в открытый конфликт с профессурой.
    Смена парадигмы должна произойти естественно, если она должна произойти. Собственно, мне это не нужно. В вашей книге "Хроники российской саньясы"1 есть точно про меня. Цитирую почти дословно: "Есть некий зазор между тем, что социумом поощряется и тем, что социумом порицается. В этом зазоре проходят пути некоторых мастеров, которые занимаются тем, чем хотят и при этом ухитряются как-то зарабатывать".
    В.: Это мы называем "Уникальный специалист"...
    В.Е.: Я с 1988 года ни где не служу так, чтобы получать сколько-нибудь существенную зарплату. Пока доживала советская власть - для трудовой книжки, для стажа. Далее - полный свободный полёт. Я работал в С.-Пб. Консерватории шесть лет - это было несерьёзно. Половину рабочего времени я в поездках. Что-то городов 108. Только по бывшему Союзу. Городов 40-50 курирую много лет в той или иной форме, через одного или нескольких учеников систематически.
    Меня считают как бы "учёным". Но я не занимаюсь исследованиями в традиционном понимании, т. е. не добываю нового знания при помощи объективных методов. Скорее я перевожу уже существующее знание о голосообразовании в доступный для музыкальных педагогов вид и в применимый алгоритм. Это называется словом "методист". У нас есть шутка: "кто умеет петь - тот поёт, кто умеет учить - тот учит, кто не умеет ни петь, ни учить, тот учит, как надо учить и называется методист". В каждой шутке есть доля правды и доля шутки. Методисты всех мастей это заслужили. Я отношусь к этой точке зрения философски.
    Я не "учёный" с другой точки зрения. Это уже имеет отношение к "хроникам" и в том и другом смысле. Дело в том, что у меня всё наоборот. Как я понял, где то между тридцатью и сорока годами, когда вышел на свою экспансию, свою "проповедь", всё, что я разрабатываю - я знал всегда. Знал с весьма раннего детства. Вся моя наука - это только поиск подтверждения в литературе того, что мне и так известно. Откуда - это уже может быть виднее вам.
    В.: То есть, можно сказать, что вы с детства догадывались о своем предназначении?
    В.Е.: Вот вам два совпадения, точнее - синхронности. На четвёртом году жизни мама повезла меня из Ленинграда в Магадан. Неплохое путешествие для малыша?! Летом 1949 года поезд шёл мимо Байкала. Яркое солнечное утро, поезд ныряет в туннели, сверкает Байкал. В купе работает радио. Звучит голос Ф.И.Шаляпина (вот, кстати, личность требующая эзотерического анализа: прочтите, например, описание пения им "Дубинушки" в "Жизни Клима Самгина" Горького).
    В.: Кстати, и сам Горький весьма непрост и могуч, как вы выразились, в эзотерическом смысле, хотя сейчас он, на мой взгляд незаслуженно вытеснен... Но я вас перебил...
    В.Е.: Так вот, вдруг в купе входит проводник с чаем. Он в форменной фуражке, мундире, в очках, с усами - запоминающийся для ребёнка персонаж. Прислушивается к радио: "Шаляпина слушаете? Знаете, моя фамилия тоже Шаляпин...". Всё. Схлопнулось. Шаляпин вошёл в мою жизнь навсегда. Вот кто "накрывал состоянием любой зал".
    Другое. Мне без полутора месяцев 24 года (заканчивается второе 12-тилетие, год "Петуха"). Я на первом курсе училища им. Римского-Корсакова. На дневном. Уже есть семья, надо зарабатывать, ничего не умею, кроме как "немножко петь". Правда, ноты читал, как русский язык. Проходил мимо Лавры. Собор открыт. Вдруг подумал: Шаляпин в церкви пел. Попробовать что ли? Вырос, как и все в те годы в абсолютно атеистической семье, хотя крещён. Кстати, крестик, что на меня надели в Никольском соборе в начале 46-го года до сих пор не менял. Зашёл, поговорил. Вечером стал на клирос, запел, и - как будто всю жизнь пел. Вплоть до того, что с лёгкостью стал читать церковно-славянские тексты в старом шрифте. Потом даже "Апостола" на службах читал с большим удовольствием в традиции русских протодиаконов. Почему? Родители - картографы-графики. Дома была тетрадка шрифтов - в детстве любил перерисовывать славянский, готический - самые красивые. Пригодилось. Оказался "готов"!
    Так вот, это было всенощное бдение перед... праздником Преображения Господня. Вот я и "преобразился". Просто заболел церковью, красотой православного богослужения. Осуществил мечту: спел как солист почти всё, что Шаляпин записал на граммофон из литургической музыки. Дружил с духовенством, читал всё, что давали. Помню, был потрясён книгой "Дух, душа и тело" архиепископа Луки (Воино-Ясенецкого). Ещё потрясло то, что автор оказался доктором медицины, автором классического труда "Очерки гнойной хирургии", генералом военно-медицинской службы одновременно с монашеством и епископством.
    Во многих ваших беседах в книге "Хроники российской саньясы" подчёркивается, что нужна катастрофа. И у меня она была. Профессиональная. С неё началась моя работа в медицине, в фонопедии. Пел больной (уже в театре, в Новосибирске), "заработал" кровоизлияние в слизистую голосовой складки, отслойку. Профессиональная травма. Некоторые не выкарабкивались. Я выкарабкался нетривиальным способом. Предложили помогать другим. С этого началась моя главная деятельность.
    Вдумайтесь: 1975-й год. Я без медицинского образования и вообще без высшего образования (только актёрское и певческое - среднее) надеваю белый халат и сажусь на рабочее место в центральную поликлинику. Просидел тринадцать лет! Никто не тронул ни разу! Был как невидимка. Все только помогали - от медицинского начальства до партийного.
    Ещё о 12-тилетних циклах: консерваторию закончил в 36 лет и тогда же новый поворот - встреча с профессором Дмитриевым и начало "писанины". Вообще, по советским нормам - всё поздно! В консерваторию поступил в 31 год. Так бывало крайне редко у уникумов вроде Гмыри и Соловьяненко (да и то - раньше). Мало того, для меня персонально (!) открыли не существовавшее заочное отделение: "Вокалист-заочник" - это же хохма для капустника. Открыли по ходатайству Горздрава перед ректором и ректора перед министерством! Для кого? Кто я такой? Это можно объяснить только как "человека ведут". Так я один и проучился пять лет по индивидуальному плану и свободному расписанию, будучи старше некоторых преподавателей и на десять лет - студентов дневного вокального факультета. Аспирантура - как по волшебству. Тогда же только целевые места были. А я из провинции, хоть и большой - в Гнесинку. Это всё, глядя ретроспективно, ненормально, необычно. Всегда всё без денег в смысле взяток - понятия не имел, что кому-то надо что-то дать, что-то сделать...
    Пошла как бы научная работа. Тогда проблема была что-либо опубликовать. Я в аспирантуру поступил уже с тремя публикациями в крутых академгородовских сборниках. Соавторы, консультанты как из под земли появлялись. Ни кого не искал - сами приходили в поликлинику на приём или в самоделку - петь учиться. Всем голос нужен. У всех проблема внедрения. У меня - очередь по стране за методичками, семинарами, консультациями - жил в самолётах и поездах. Да и до сих пор живу. В марте-апреле за полтора месяца дома пять дней был, а из них - четыре семинары в Москве.
    Подошло дело к защите. Диссертация написана. Профессор читает третью главу, я ему звоню, говорит, что идём на защиту и... через месяц умирает. Всё тормозится, я ни кому не нужен, вернее нужен, но надо бы диссертацию переделать под новым руководством. Одно учреждение, другое - стена. Почему? А "ТАМ" это уже не нужно. Процесс пошёл, школа создаётся, специалисты учатся, А степень - это "ожирение", важность, "мэтровость". Да и мне самому - к чему? Преподавание в ВУЗе мне "не грозило" - я человек альтернативный, начался рынок, инфляция, зарплаты у доцентов смешные, а на меня спрос возрастал. Как писали Маркс и Энгельс по поводу "Немецкой идеологии", я "предоставил свою работу грызущей критике мышей, тем более, что главная цель - уяснение вопроса для самого себя была достигнута".
    Эзотерики я за эти годы прочёл - немеряно. Конечно, со специалистами мне не равняться, да и ни к чему, но интерес никогда не угасал. Психологией тоже интересовался - работа такая была: неврозы через голос выползают, через голос их и "лечить" можно. Берна читал ещё в самиздате. Боголюбова "Сын человеческий" и всё такое. Хаотично, конечно, как и все тогда. Что попадалось. Правда, почему-то попадалось то, что нужно было.
    Но вот, что, пожалуй важно. Я всегда был абсолютно нормальным человеком. До отвращения. Ни когда ни каких изменённых состояний сознания не испытывал. Ни видений, ни голосов не слышал. Всё, о чём рассказывают ваши собеседники мне очень интересно, я воспринимаю всё серьёзно, без ухмылок в сторону "психушки", наркоты или алкашности, скажем так, я всему верю, т. е. верю, что рассказчики не морочат голову вам, а через вас читателям, что всё это существует реально и т. д.
    В.: Не соглашусь с вами, что измененных состояний вы не испытывали. Сам процесс пения на сцене вызывает состояния сознания очень отличающиеся от повседневных...
    В.Е.: Да, только психотропных средств не принимал, даже по большому счёту сильно не напивался, травы не курил - как-то не попадалось. Думаю и попалось бы - не стал. У вокалистов сильно развит инстинкт самосохранения: ни какой "кайф", я так думаю, хотя и не знаю, не пойдёт в сравнение с кайфом звучания, когда ты заполняешь голосом большой зал, "прорезаешь" оркестр, когда всё тело превращается в мощный инструмент и ты способен стать передатчиком того, что создали Моцарт, Верди, Рахманинов. У меня есть целая теория подключения к "сферам" где "проживает" музыка. Подключение идёт через голос (у инструменталистов - через инструмент), но только на определённом уровне совершенства.
    Выше я написал, что всю вокальную "братию" можно зачислить в Маги. Сам процесс академического голосообразования (прошу заметить, не пения как исполнительского художественного музыкально-драматического акта, и звукоизвлечения) можно попытаться рассматривать как изменённое состояние сознания. Поясню. Технологический уровень есть у любого инструменталиста, но этот уровень всегда рассматривается как неизбежное зло: "труден первый шаг, и скучен первый путь. Преодолел я ранние невзгоды" - очень точно говорит Сальери. Нужно выйти на очень высокий уровень мастерства, скажем, пианистического, чтобы испытывать удовольствие от беглости пальцев не в этюдах Шопена, а просто в гаммах, через которые мастер может передать какое-то самочувствие. Это приходит тогда, когда оно уже не нужно. Мастер может оттачивать технику непосредственно на музыке, на фрагментах произведений, на тех же этюдах.
    Вокалист - это музыкальное животное совершенно другого биологического вида. Ему просто приятно вопить. Не важно, что. Если голос звучит, резонаторы резонируют, эндокринная система обеспечивает энергией, то можно упражнения петь часами. На этом, кстати, построена моя система координации и тренажа. Включаемые приёмами и упражнениями механизмы самонастройки и саморегуляции вызывают такие процессы в организме, что звучащий получает награду за звучание. Эта награда имеет в какой-то степени оргиастический характер: эндогенные опиаты начинают вырабатываться в таком количестве, что больше ни чего не надо. В т.ч. музыки и поэзии. Особенно детям, которым музыка и поэзия (опосля попсы из СМИ) академического жанра не очень понятны и близки. Всё это очень похоже на "мышечную радость" спортсменов.
    Выражаясь вашей терминологией, то, что я делаю - это невербальная практика, телесно ориентированная техника, но через голосовой аппарат. Можно сказать по-другому. Через вишудху (голос) и анахату (дыхание) идём вниз через вибрацию (механическую и акустическую, в т. ч. АЧМ основного тона около 6 Гц) к манипуре (управление), свадхистане (голос - прежде всего функция пола и обеспечивается половым гормональным аппаратом) и муладхаре (общее физиологическое гармоничное функционирование: вокалисты в массе своей здоровые люди и долгоживущие - для нас петь на всю катушку в 70 лет - норма).Через ту же вишудху идём вверх к аджне и даже - сахасраре.
    Певцов можно распределить по доминирующим в их звучании чакрам. Они же определяют исполнительское амплуа. Вот певцы, которых знают наверняка все: Паваротти, Карерас, Доминго. Все - тенора. Значит должны по определению петь о любви - так в опере им назначено, т.е. сидеть на свадхистане. Ан - нетушки! Карерас, выкарабкавшийся из лейкемии, переживший пересадку костного мозга естественно имеет основной темой выживание и поёт на муладхаре, отчего звучит наиболее трагично. До болезни был чисто любовный тенор. Паваротти, всю жизнь борющийся с болезнями (отсюда - вес), чисто анахатный певец, что ему и положено как весам, и любовь о которой он поёт теряет чувственный оттенок и приобретает божественный свет. Доминго - самый благополучный в смысле здоровья и карьеры, наиболее работоспособный и универсальный (от Баха до Оффенбаха и от Вебера до Уэббера) достиг такого технологического совершенства, что поднялся на мой взгляд до аджны. До сахасрары добрался, думаю, из тех кого донёс век звукозаписи только Шаляпин.
    Вполне допускаю, что с точки зрения специалиста всё это полный бред - считайте дилетантской импровизацией. Для меня ведь всё это чисто умозрительные вещи. Мне ни чего этого не дано так сказать как объективная реальность в собственных ощущениях. Так - литература, чужие точки зрения. Но они мне интересны, для меня они интеллектуально содержательны. Наверное я что-то умею слышать через голос, чего ни кто больше не слышит. Пытаюсь это как-то сопоставить. Интересно было бы встретиться с Мастерами других традиций и, анализируя какие-то явления, даже друг друга, - сопоставить точки зрения, языки описаний. Глядишь - ещё приблизимся к истине. Мне в таком общении было бы легче других: я могу в разовом контакте вывести человека на нашу специфику и дать соответствующие переживания. Лишь бы человеку было это интересно и не очень сопротивлялся бы.

    1 В.Лебедько "Хроники российской саньясы" М. Изд-во ИОИ, 2000.



    Глава 10

    Ирина Давыдова

    Ирина Давыдова - режиссер, руководитель фольклорного ансамбля "Северное Сияние".

    Ирина Давыдова: То чем мы занимаемся - это на пленке, например, вообще не фиксируется. Так же как и вообще не фиксируется никаким образом, как выяснилось.
    Владислав Лебедько: Это почему?
    И.Д.: Трудно сказать. Фольклор вообще не может фиксироваться таким образом. Это же устная передача. В этом я совершенно согласна с фольклористами, хотя у нас во многом понятия различны. А передача только... ну, не знаю... устная, не устная, телесная... не знаю... какая угодно. Я это делаю руками. Хотя я могу сказать, что я владею всеми традициями, которыми мы занимаемся. И передать могу. Это магия, скорее, чем профессионализм, получается.
    Хотя мы считаемся сценическим коллективом...
    В.: "Северное сияние".
    И.Д.: Да, это фольклорный театр-студия. Вполне европейское название. А чем мы занимаемся? Не знаю, как объяснить... Потому что... Сейчас у нас был забавный опыт. Сначала была группа - три женщины русские. И мы их учили танцевать чукотский танец. В общем, я не знаю, что с русскими бедными делают, вообще что делают с европейцами, что с телами, - в каком состоянии тела, - в каком-то безумном совершенно. Настолько забитые, настолько зажатые...
    В.: Учат же балету...
    И.Д.: Это балету. Есть определенные условия. Что такое обучение? Мы договариваемся, что у тебя прямая спина и так далее. То есть правила. Ты соблюдаешь эти правила, тренируешься - ты становишься балетным артистом. А тут нет правил. И бедные женщины просто волком выли: "Боже мой, говорят, какой ужас. Мы выбрали самый легкий танец. Мы хотели вот как бы легко отделаться. А тут, оказывается, надо одновременно шевелить ногами, попой, плечами, головой, и еще ничего не забыть". Бедные, несчастные. Тут идет разговор не о танце, а о теле. Танец - это уже так, потом, в лучшем случае. Потому что танец - это категория художественная. А тут идет разговор просто о теле, о том, что ты вышел и передаешь своим телом определенную информацию. В общем, с европейцами какая-то беда сейчас. Большая беда. И вообще традиция движения - это отдельная, глобальная, большая тема. Я не знаю, балету я не могу научить. Были попытки. Как только человек научился вот этим правилам: его спина должна быть такая, а тело такое, взгляд безумный - все, он закрыт для традиций. По крайней мере, для северных традиций. Там, где все регламентировано, - там можно научиться. А тут только живая передача работает.
    В.: А что все-таки передается в северной традиции? Зачем это все?
    И.Д.: А я не знаю, кому это надо...
    В.: А вам зачем?
    И.Д.: А мы так себя сохраняем. Мы так идентифицируемся. А вот зачем это другим, мне сложно понять. Зачем другим, извините, в бубен стучать и говорить, что они шаманы, что они совершают шаманскую практику? Я не понимаю. И вот заставить моего артиста танцевать, как шаман, - ничего не делать, не камлать, просто надеть костюм - и вперед, пошел на сцену... Это проблема...
    В.: А почему?
    И.Д.: А потому что живая традиция. Потому что они знают, чем это все кончается. И может, и ничего, а может и неприятность случиться. Мы же на сцене работаем - мы работаем. Тот, кто был на наших спектаклях, тот знает, что мы работаем всерьез. А куда мы там вываливаемся всерьез, я не всегда отслеживаю.
    В.: Вы имеете в виду "куда" - это в какие состояния сознания?
    И.Д.: Ну да. Кто его знает, за что ты там зацепишься. Потому что люди в традиции. Это живая традиция.
    В.: Но вы-то знаете.
    И.Д.: Я догадываюсь. И я стараюсь, конечно многие вещи отслеживать... А зачем? Достаточно того, что мы в этой традиции живем. А люди, которые лезут в другую традицию, а потом еще и проводят какие-нибудь тренинги эти безумные... А потом: "Ой, вы знаете, из нашей группы кто-то все время умирает!" Ну надо же!
    В.: Действительно умирают?
    И.Д.: Ну это совсем уже когда крайнее. Это у меня был эпизод. Мы работаем, на кафедре у нас этнографов много, нормальных, настоящих, действительно ученых. Не будем называть фамилии и прочее. Там разные мнения. Шаманологи... Они стоят на разных позициях. Одни идеалисты, другие - материалисты. Очень разные - настолько полярные позиции. И вот я некоторых из них возила к реальным шаманам, причем в такое нехорошее место...
    В.: Нехорошее - это...
    И.Д.: Это нанайский шаманизм.
    В.: А чем он нехорош?
    И.Д.: На мой взгляд, там какой-то деструктивизм присутствует.
    В.: В самой традиции?
    И.Д.: В самой традиции. Там что-то случилось. И что это, не могу сказать, можно только догадываться, строить спекуляции. В общем, там деструктивная традиция. И они бедные-несчастные, все эти старики-старушки, носители этой традиции. Даже по видео это смотреть нельзя.
    В.: Почему?
    И.Д.: А неприятности случаются. Причем мне в дом притащили несколько кассет, мы сидим, чай пьем, смотрим... Я смотрю, смотрю, думаю: блин, чего-то не то. Чего-то как-то нехорошо. В общем, кончилось грудой мелких неприятностей, слава Богу, относительно мелких... Ну, неважно. Причем мне-то пофиг, а те, кто со мной зацеплен был... То есть пострадали в основном родственники. Причем это был мой первый опыт столкновения с традицией. И потом говоришь: что ж у меня всякую дрянь дом-то приютил? Вернее, это сказала я потом. Сначала я говорю: что это за запись? "А это вот финны, это съемочная группа, я их возила туда-то, они там снимали, то-се..." Знаете, почти вся съемочная группа погибла впоследствии. Кто-то от одного, кто-то от другого. Когда умирает один человек, то мало ли что случается. Когда какая-то закономерность отслеживается... Можно это считать, можно это не считать. Можно стоять на другой позиции и говорить, что все это фигня, что все это мистификация. Но оно есть. Для нас оно есть. Для европейцев, в основном европейцев, с забитыми телами, забитыми совершенно, которые лезут в эту традицию... Я не знаю. Вот мои дети, мои студенты, они, слава Богу, еще не настолько забиты. У них есть чувство самосохранения. У большинства современного народа оно просто атрофировалось. А это самое главное, по-моему. "Не спи, дубиной огреют". Это примитивная вещь. Но это чувство самосохранения должно работать. А народ лезет... В общем такая тема-то неприятная для нас. И начинают: "Ах! Какие у вас бубны! Дайте постучать". Да ради бога, стучи. Только не лезь с грязными ногами, с голыми руками в чужую традицию. "А как это, а что это?.." Мне это непонятно. Мы-то занимаемся другим. Я вообще режиссер. И занимаюсь режиссурой. Я образы перевожу на другой язык, вот и все. У нас есть традиция, я как бы перевожу это на сценический язык.
    В.: В реальной традиции - там же ничего не переводится на сценический язык.
    И.Д.: В смысле?
    В.: Ну, когда вы показываете танец... Не знаю, какой пример привести.
    И.Д.: Не важно, какой.
    В.: Например ритуальный танец перед охотой...
    И.Д.: Реально это не будет никогда на сцене. Поэтому когда начинают кричать, что "давай аутентику"... Раньше я могла по молодости что-то доказывать. Сейчас я даже не считаю нужным что-то доказывать. Сцена есть сцена, аутентика есть аутентика...
    В.: То есть именно ваша задача - это режиссура?
    И.Д.: Перевести, чтобы это было эстетически значимо. А за аутентикой, пожалуйста, в Сибирь - вперед, ребята! А то все книжки читаете, такие умные, все всё знаете, везде все печатают, где какую висюльку надо было надевать. Это у нас был забавный случай в Риме, - когда мы в Римском университете работали. Там были совершенно две сумасшедшие тетки. Они учились в Москве, они знают русский язык. Но они были такими специалистами, что нам было рот не открыть. Мы там с квадратными глазами сидели... Причем наш завкафедрой, профессор, слава Богу, доктор философских наук... Ну, это чума какая-то. "Ой, и мы все знаем". Да, говорим, но тут есть вот такая штучка, туда-сюда, обратите внимание. "Ой, что вы нам рассказываете? Мы все знаем!" Вот так вот. Люди почитали книжки, и все теперь умные. Все превращается в какой-то маразм в результате. А когда они видят это все... У нас задача вообще сложная. Этот коллектив - это большая традиция сорокалетняя, более чем 40-летняя, 45-летняя.
    В.: Вы имеете в виду "Северное сияние"?
    И.Д.: Да. Это вообще сложный такой организм. Это такой остров. И у нас тут тридцать человек ходит туда-сюда, каждый со своей традицией, никто друг перед другом не выпендривается. И наша задача - помогать им самоидентифицироваться. Язык, танец, изучение... Все равно чем. То есть сохранить вот эту среду. Я по образованию вообще, извините, оперный режиссер. Я просто сюда попала... Даже копать особо не надо было. Оно так - раз! - все и всплыло. Я языка не знаю. Я на нем пою, у меня хорошее произношение. Но я не знаю его... Это единственное, что у меня не особенно... У меня с саамским, правда... Не знаю, не мое. Вот это не мое. Вот это больше европейская традиция. Наше село ближе к европейцам. А так - оленеводческая культура. Я только имитирую это. Я не могу сказать, что это мое.
    В.: А зачем это нужно зрителям? Зачем это может быть нужно? Понятно, что людям, которые в этом внутри участвуют, это нужно. А вот ведь все-таки коллектив очень популярный, много гастролей, выступлений.
    И.Д.: Что значит "зачем"? Это часть культуры все-таки российской. Так на минуточку если абстрагироваться, отвлечься от анекдотов и прочего маразма, то это все равно часть культуры. Потом народ подходит с квадратными глазами: "Боже, а мы даже не подозревали, что это так интересно, это так красиво".
    А тут еще такая тема возникает - повальное увлечение любой экзотикой. Причем это не российская тема, а общемировая. Это кошмар какой-то. А у нас как-то еще круче, что у нас не рост своего национального самосознания, а почему-то чужого. То индийцами прикидываются, то еще кем-то прикидываются. Какая-то беда просто. То все шаманами становятся. Чума. Просто какое-то безумие. Никто из реальных шаманов же не будет говорить: "Вы все дураки, а вот мы с шаманской традицией выросли". Нормальному человеку из традиции это в голову не придет никогда. Хотя сейчас многие северяне на этом спекулируют очень успешно. И если за это деньги платят, то почему бы не спекулировать? Такие концерты закатывают - ухохотаться. У меня есть видеозаписи. Это уписаться просто, что они творят. И там и экстаз шаманский... все на свете. Такие камлания - цирк. Но им за это платят деньги.
    В.: Это ваши ребята?
    И.Д.: Нет. Это не наши ребята. Это настоящие северные граждане, которые научились спекулировать на своей культуре. Потому что такой интерес. А люди ж небогаты, все-таки, коренное население небогатое. Богатые только те, на чьей территории нефть или газ. И то - несчастные эти народы. Мы часто ездим в Ханты-Мансийск, проводим семинары в Ханты-Мансийском округе, театрально - зрелищные, по культуре. Теперь не только там. Там вообще страшная история произошла. Если у нанайцев своя страшная история, то там другая... Там нашли нефть и газ. Всё, приехали. Театр закрывается, всех тошнит. Начались разработки. А хантыйская культура, нансийская культура - это вообще особо. Это люди-пограничники, которые как бы не азиаты и которые уже не европейцы. Они на границе стоят. Такая перепутанная культура. И священные угодья, все эти места, куда вообще нельзя было ходить... Боже мой, мы едем по дороге посреди тундры, задраиваем окна. Запах газа. Жуткий. Я даже не ожидала, что так. И загаженные совершенно дороги. По обочинам груды мусора. Чисто поле, груды мусора и вдали вышки горят. Жуткое небо просто. Люди согнаны со своих мест. А у них понятие священной территории. Это не чукчи, который "взял да поехал, где поставился, там..." Хотя тоже свои проблемы были, конечно, территориальные. И вот этого было достаточно, чтобы разрушить культуру. Потерялась передача. А там очень смешная еще история про то, как осуществлялась эта передача, собственно. Там проводились огромные медвежьи праздники. И все было замкнуто на эти праздники. Сейчас негде стало проводить. Всё - достаточно было десяти лет, чтобы все это прекратилось. Хотя, язык эти люди сохранили. Декоративно-прикладное, визуальное искусство у них обалденное. Просто блеск. А вот что касается танца, пения - беда просто. Институт исполнительства пропал. Выходят теперь бабушки, как везде, голосят чего-то. Без слуха, без голоса. Все пускают слюну, говорят: "Ах, носители традиции!" Какая прелесть! Боже мой, так она же просто петь не умеет. И начинают подражать так же. Это все настолько сложное, настолько хрупкое, настолько тонкое. Огромный объем материала. Это огромная тема. Это вообще все интересно. Но я понимаю, что это нам интересно. И я понимаю, что вот мы периодически даем в школах уроки-концерты: Рим, Штаты, здесь начали наконец-то. Безумно всем интересно. Потому что то, чего нет в твоей традиции, естественно. А тут как бы сохранилось. У нас вчера вся школа, извините, чайками кричала. Я говорю: "Бедные учителя! Всё, нас больше никуда не пустят". Концерт прошел, называется. И народ там оттягивается. Им показали, что можно вполне спокойно подражать зверям, и это нормально. За это по голове не бьют, как бы это нормально. Не знаю, чем это все кончится. Дети были счастливы покричать. И к нам другое отношение. Тетеньки, которые... вообще левые тетеньки, бухгалтеры какие-то, офисные тетеньки, которые сидят и занимаются своим делом конкретным. И тут вдруг чукотский танец. Такой шок культурный: ну надо же! Совершенно другое отношение к Северу, к конкретным народам, к культуре этой другое отношение. Не негативное. Обычно-то - негативное. Почему негативное, я не понимаю. Знаете, почему анекдоты про чукчей в основном? - Есть такая рабочая версия - это единственный практически нехристианизировавшийся народ. Они единственные, кто не пустил христианство на свою территорию. То есть такие дяди и тети могучие, которые просто не дались. С 17-го века все это шло, освоение шло, то Ермак у нас там, то другие персонажи. Все планомерно осваивалось. А чукчи не дались. Слово "поганый" - это итальянское, в латинское "языческий". Вот поганые чукчи не дались. Зато теперь подставляются под американцев с большим удовольствием... Хотя я не думаю, что сильно даются. Но тем не менее, там все эти евангелисты бегают. Но это все деньги.
    В.: А если вернуться к ханты-мансийской культуре, вообще к таким ситуациям, когда какая-то, пусть маленькая, традиция разрушается каким-то образом - через промышленность, еще через что-то, в глобальном смысле, для Земли, для ноосферы что это значит? Ну, казалось бы, маленький народ...
    И.Д.: Ну что, ну и ладно, ну и пропало... Что значит в глобальном смысле? В глобальном смысле целые народы так и пропадали.
    В.: Но как-то это сказывается на общем организме Земли? И если сказывается, то как?
    И.Д.: А кто ж его знает? Что такое - когда пропадает народ, который жил всегда на этой территории? Ну, не всегда, неважно. Он эту территорию содержал, правильно? Он там поддерживал баланс. Это традиционная культура. Это традиционное природопользование. Если оно не традиционное, то оно, значит, другое. Значит, урбанистическое, правильно?
    В.: Да.
    И.Д.: Ну и все, приехали. То есть было пятно экологическое - и разрушили.... По-моему, только так. У нас своя трагедия. Вот на Чукотке была своя трагедия. Там был такой процесс - расселение сел. Перенос сел. И до сих пор - такая грустная история. Расселено эскимосское село Наукан - совершенно оригинальное. Это почти отвесные скалы, ветра жуткие хронические, но там люди всегда жили. И там был центр эскимосской культуры, культуры азиатских эскимосов. Все танцы эскимосские, которые сейчас есть, и мы танцуем - ну, не все, но одно из самых ярких явлений - это были вот науканские эскимосы. Но потом - колхозы, всех согнать туда, там жить нельзя, там плохо, невозможно... Всех расселили. А в сознании людей трагедия запечаталась. И до сих пор все равно она осталась. Каким образом, я не знаю. Знаете, большие народы, многочисленные (на самом деле большие и малые - это не очень верно, есть многочисленные и есть малочисленные) - у них как-то это все плавно размазывается по организму, по 140 миллионам все это плавно распределяется и, видимо, не так звучит. А когда, извините, три тысячи человек? То есть это трагедия персонально каждого. Или, там, 16 тысяч человек, как чукчи. Сейчас неизвестно, что у нас будет по последней переписи. Это персональная трагедия.
    В.: И что в результате этой трагедии происходит?
    И.Д.: А взяла культура и исчезла. Была на этом месте богатейшая культура живая - она размылась. Остались образцы одни. Это все сложно. Это, скорее, не ко мне. Это, скорее, к культурологам, которые действительно этим занимаются. Я ремесленник, я пограничник. У меня задача народ пасти. Чтоб ни туда не выпали, ни туда не выпали. Я тут, как наседка, сижу на своих детях и воспитываю.
    В.: А ведь вы воспитывались тоже в шаманской традиции?
    И.Д.: Я росла в нормальном русском городе. Я метиска, у меня папа русский. Мама у меня типичная шаманка. Но тогда это было говорить нельзя. Она у меня "дохтур", а не шаманка. Причем нормальный человеческий доктор. И по-чукотски разговаривать было как-то странно. И чукчей в школе обзывали. Потому что - что такое малочисленность, многочисленность? В чем она выражается? А в том, что ты ходишь в школу - у тебя класс 30 человек. И два или три человека из этих тридцати - это местные жители. И то вот две нормальные девочки, которые живут в интернате, потому что они тундровые, их вывозят, отрывают от среды. Ну, и я метиска. Ну, там, может, еще кто-то, пара-тройка метисов. Всё, приехали! А у меня абсолютно рафинированное воспитание, у меня абсолютно европейское воспитание. А то, что, оказывается это раз копнула - оно вылезает - ну, и слава Богу. У меня девицы приходят такие. Они приходят совершенно как белый лист бумаги. Раз копнул - проявилась традиция. У русских уже так вот не копнешь. Русские в данном случае это у нас обобщенное название европейцев, скажем. У нас вся культура русская (хотя это тоже моя традиция, у меня родной язык русский, в конце концов), вся традиция русская - это традиция застольных песен. Всё! До калинки-малинки только. Ерунда какая-то.
    В.: Откуда такое многообразие форм традиции, которую вы представляете?
    И.Д.: Так у меня студенты все оттуда. У меня в коллективе представители 9-10 народов. Очень смешная история - это якутские эвены, например. У меня девочки-эвенки. Но из Якутии. Учат здесь эвенский язык. Запросто. И все общение там происходит на якутском языке. Ну уже какие они, нафиг, эвенки? Ан нет. Вот не якутские они. Все равно четкое разделение вот этой всей клановости. Всё есть, всё присутствует. Народ так выживает, народ так самосохраняется.
    В.: Как удается танцы, какие-то обряды изучать и показывать?
    И.Д.: Обряды я не беру принципиально. Потому что нечего обрядам делать на сцене. Многие коллективы эти обряды берут и что-то там пытаются показать. Я не знаю, мне не нравится такое. Либо это превращается в балет, как у якутов. То, что не балет, это примитив - другой крен пошел. Их побольше, скажем так, миллион, не миллион - я не знаю, но их побольше. И вообще, на Севере надо учиться, потому что как происходят этногенез и все эти процессы? Они начинают самоутверждаться. Слава Богу, их много, язык, все хорошо, все замечательно. Европейцы их увидят вдруг. Английский там учат, балет... Ну, елки-палки, ко мне приходят якутские студенты, и у меня они не задерживаются. Они все уже балетные. Я ничего с ними не могу делать. Они не способны, они не хотят уже воспринимать чужие традиции. А это несложно, если свою услышишь, если своя в тебе звенит, ее можно вынуть, то и остальные, значит, воспринимаются. Потому что традиционная культура это такая штука. А традиционные движения... Я считаю, что у нас ноу-хау - то, что мы ставим традиционные движения из разных традиций. Причем делаем это хитро - по точкам внимания, просто по телу.
    В.: Как удается это вытащить - если приходит какой-то там студент, например?
    И.Д.: У кого-то легко, у кого-то просто дрессировка. Но дрессировка - это значит, не затанцует никогда. Потому что традиционный танец это состояние.
    В.: Так вот как вы подходите к этому?
    И.Д.: А только через подражание, подражание другим. То есть сплошное обезьянничанье. У кого-то - раз! - и выскакивает. Кого-то приходится дрессировать... У меня есть замечательная девочка. Русская. Выросшая на Сахалине.
    В.: Нет, для того, чтобы подражать, нужно иметь какую-то исходную форму.
    И.Д.: Есть носители. Мне, в конце концов, подражание. Чему угодно. Потом, мы, слава Богу... Такое гениальное изобретение человеческое, как видеозапись. Все бы накрылось медным тазом, если бы не изобрели кино, не изобрели видеозапись. Потому что слава Богу, это есть. Что делают с балетом? Балет берут и записывают. А как записать традиционный танец? Или как записать традиционную песню? У нас фольклористы, куча записей, нотками все честно пишут. Я говорю: "А как манеру фиксировать будем?" - "Ну вот, там же глиссандо, там туды-сюды..." Ерунда все это, не фиксируется это все. На бумажке это все не фиксируется. Только через подражание. Да хоть с телевизором танцуй. Ерунда все.
    В.: Тогда режиссура в чем, в чем ваши действия? Как проявить состояния?
    И.Д.: А не испоганить. Режиссура тут минимальная - чтобы это было красиво и выразительно. А все остальное - это берешь себя и давишь себе на горло. "Наступить на горло песне". Не испоганить, не сделать это балетом. Вот и все. Такая антирежиссура получается.
    В.: А то, что вы говорили про множество точек внимания и так далее...
    И.Д.: Ну, это технология. Это все технология, это я не скажу. Это просто можно показать. Все это занудно достаточно. Хотя кому-то весело, кому-то занудно, из кого-то само прет. Из кого-то вынимаешь. Кто-то вообще... крест ставишь и расслабляешься на эту тему. Способности - они все равно то же есть. Кто-то способен, а кто-то неспособен, правильно? Вот, у меня к языкам способностей нет. Хотя, может я просто ленивая. Не знаю. Все настолько сложно. Почему я так нервно к шаманской теме отношусь - потому что все так непросто. А народ взял - начитался книжек... "Ой, я все понял!" Боже мой, ну как же это так?
    В.: Но ведь приезжают какие-то люди, называют себя шаманами, проводят здесь тренинги...
    И.Д.: Во-во.
    В.: Что это за деятели?
    И.Д.: А кто их знает - что за деятели. Вот у них и спрашивайте. Вначале я веселилась. А сейчас я в ужасе, потому что люди себе просто плохо делают. Это знаете - как в американском фильме. Американские фильмы страшно люблю. Потому что стоит дом на пустыре, страшно, откуда-то оттуда доносятся какие-то жуткие кошмарные звуки, прется тетка одна по улице по темной... Нет, ей надо туда зайти посмотреть, а что ж там за странные звуки? Вот такой вот подход голливудский у нас: а вот надо залезть и посмотреть, а вдруг пронесет? А че будет - вот я туда полезу? Непонятно мне это все.
    В.: Почему человек любой культуры может спокойно зайти в церковь, отстоять литургию, и так далее, и все нормально... Почему же так опасно попасть к настоящему шаману?
    И.Д.: Я не знаю. Я не могу зайти в церковь безнаказанно. У меня приключение на тему было такое жестокое. В католическую свободно, кстати. С католической проблем нет. В православную... проблемы начинаются. И вообще мне там плохо.
    В.: Можно как-то этот феномен обобщить?
    И.Д.: Я не знаю.
    В.: Действительно же приезжают люди, которые пытаются проникнуть к шаманам, с ними тоже что-то там не очень хорошее случаются. То есть люди разных культур непересекаемы, что ли, в традиции?
    И.Д.: Как традиции могут пересекаться? Хотя нет, могут, легко. Сказки индийцев, например, лихо трактуются Библией. Допустим, я агрессивна к православию. Мне оно не нравится. Ну, не желаю я! Я не знаю даже, почему. Не знаю. У нас есть чудесная икона дома, Николай Чудотворец. Как она мне нравится! Потрясающая икона, начала прошлого века. Вся золотая. Ну, повесила я ее. В общем, кошмар какой-то. Сняла. Опять повесила. Опять сняла.
    В.: Состояние портится?
    И.Д.: Я болею. Я просто болеть начинаю. Значит, оно живое. Значит, оно что-то делает, правильно? Так же и все остальное. И дождь идет, когда в Лавру прусь и не хочу. Я не могу туда! Понимаете? Раньше мне было проще, когда я на эту тему и не думала, и не заморачивалась. Хотя, может, и нет. Я была молодая, я была занята другим. Потому я и говорю: я пограничник. Мне надо, чтоб дети с обрыва не свалились ни в ту сторону, ни в ту сторону. "Зелененькие туда, красненькие туда". И не перепутались. А если перепутывались, то они знали, как они перепутываются, зачем перепутываются, чем перепутываются. Или относились к этому перепутыванию как-то нормально. Чтобы они понимали, что они делают. Если ты понимаешь, что ты делаешь, то тогда вопросов нет. А большинство-то людей оголтелые.
    В.: Студенты - каждый представитель какой-то там своей традиции. По несколько человек. Но ведь вы берете, и каждый из них исполняет танцы других. Нужна ли здесь какая-то техника безопасности?
    И.Д.: Иногда - да.
    В.: А в чем она состоит?
    И.Д.: Это не в танцах проблема, это проблемы общения. Ну, чтоб волосы не облезли. Чтоб девушки чего-нибудь тебе сказали. Учишь. То есть лоб натирает. Потому что иногда скажут что-нибудь. По первости еще бывает. Не дай бог разозлить. Сказанут - потом не отмоешься. Такие были моменты. Но немного. А я не пускаю. Я просто не пускаю. Сразу отсеиваю. Я стала большая, наглая, я просто сразу выгоняю. Тогда еще, по первости... Не знаю, живое это все. А традиция тем более. Православие, как выяснилось, живое. Действует, живое. Ну не все, конечно. Я вижу, где живая икона, а где неживая икона. Предмет работает или не работает. И в народе православие живое тоже. Раз работают все эти заговоры, свечки. Работает все. Если бы не работало, и вопросов бы не было. Значит, не надо им было туда. И эта вот распознавалка, чувствовалка - надо или не надо - она ж должна у людей быть. Это же чувство самосохранения должно быть.
    В.: Это очень интересная штука, распознавалка, и, на мой взгляд, именно она составляет в любом деле какую-то основу. Что это такое, как она чувствуется, как переживается? Что это за орган, будем говорить так, как его можно описать?
    И.Д.: Распознавалка? Кто его знает. У кого-то это сенсорика чистой воды. У кого-то это знание, перманентное знание. У меня это скорее знание, чем приобретенное. Потом, видимо, у моих студентов - это не забитое тело. Почему у меня девицы более чувствительные - тело не забитое. По-разному. Ну, это тоже думать надо. А знание... У нас, допустим вообще клуб сновидений. Это беда какая-то. Чего только народу не снится! Причем у меня когда-то было одно из самых больших впечатлений в моей жизни года 3-4 назад, а может быть, больше - мне почему-то приснился сон из другой традиции вообще. Причем, когда я проснулась, я Саше Воронову1 описывала, он на меня хлопал глазами. Причем, это еще тогда было, когда я только пришла сюда, я особо еще не вникала, у меня тогда другие проблемы были, - организация производства, скажем так. Мне приснился сон про каких-то мальчиков. Как два мальчика залезли в пещеру, и что-то они там сделали, что-то они там не сделали, а там лежал кинжал, изогнутый, красивый. И он сделал какую-то лажу - обиделся этот кинжал. В общем, я не помню контекста, не суть, я помню действие, которое он сделал. Он взял и у мальчика что-то отрезал. И продолжение было, вторая серия - у меня такие сны с титрами бывают, с музыкой. Во второй серии мальчик умер. Это было настолько ярко... Хотя бескровно умер. Безо всяких ужасов. И я сразу знала, что это какой-то сон, не мой. Я говорю: "Воронов, чего это мне сны твои снятся? По-моему, к тебе". "А какой кинжал?" - "А вот такой". - "Да", - говорит. И вот мы с девчонками тут собираемся, у нас клуб сновидений. И самое потрясающее, что часто по описаниям шаманские сны снились. Вообще я никогда не думала, что во мне это есть, например. Я нормальная барышня совершенно, нормального такого стандартного воспитания, ничего особенного. Но эти переживания настолько яркие бывают. Вот всегда знаешь, когда тебе всякая фигня снится, а когда тебе снится что-то, что ты запомнил и как бы имей в виду. Удивительное дело.
    В.: А что - это сны вещие?
    И.Д.: По-разному. Когда я была еще совсем молодая, я только училась в этом городе, у меня была собака во сне, совершенно потрясающая собака, и вот мы с ней во снах жизнь какую-то жили. То есть я засыпала, и мы с ней все время где-то ходили.
    В.: Из сна в сон как бы переходила?
    И.Д.: Да. Зимой, по тундре. И какая-то там была жизнь. Я очень точно помню, что мы голодали. Настолько было ярко, голод наш, что мы искали, что бы пожрать, холодно, голодно. А потом собака умерла. И все, больше не снилась никогда. Мне стала сниться другая собака. Такая огромная. Там была лайка, а стала сниться большая собака, похожая на волка. Но это уже в критические какие-то моменты жизни... Потом, когда я выровнялась, у меня она ушла. У меня совершенно другая серия какая-то пошла. И девчонки мне рассказывают нечто подобное, какие-то такие штуки, которые начинаешь слушать и въезжаешь, что просто мифология прет какая-то. Просто сидит в головах какая-то мифология где-то там на 135-м уровне, в области коленной чашечки... Я не знаю, где. Но оно есть. Оно же сидит.
    В.: Таким образом из снов не приходила ли вам информация о танцах, какой-то форме?
    И.Д.: Да, там очень удобно вообще сочинять. Заряжаешь себя на ночь. И работаешь. Это распространенная, по-моему, вещь. Творческие люди вообще часто во сне сочиняют. Это вообще очень удобно. Но это нужно научиться не забывать. Это тренировка. Но это другие сны. Это другая группа снов - это рабочие сны. Как правило, там вытащишь один образ - из этого образа можно спектакль делать. Это интересно. Но больше всего, конечно, я люблю, когда мне снятся те сны - те, особенные. Наверняка они всем снятся. Но у всех разное же...
    В.: Те, особенные - это для вас шаманские?
    И.Д.: Ну, наверное. Тоже название дурацкое, правильно? А почему, собственно, шаманские? Есть просто группа снов шаманских. У меня есть книжка по традиционным снам хантов. Достаточно интересные описания. Там своё. Там вообще жутко. Там традиция живая. Живая, но жуткая. До сих пор все эти запреты работают. Самая, пожалуй, такая традиция, с которой сложно работать из-за этого. Не вынешь ничего. То нельзя, се нельзя. Система запретов осталась. Но я могу ходить туда, сюда, и это могу, и то могу, и ничего мне за это не будет. Вон мне шаманские пояса пошили в количестве четырех штук. Скопировали, пошили. Ничего, нормально. По-моему, безобидные, - то есть, - реквизит.
    В.: Важно обозначение?
    И.Д.: Наверное. Мы копировали эти пояса с пояса, который в этнографическом музее, в запаснике лежал. Там нам страшную историю рассказали. Я собралась мерить. "Да вы что! Положите сейчас же. Тут Махмуд Исамбаев померил. И месяц потом с радикулитом в больнице лежал". Я на всякий случай не стала, конечно. Видимо сработала эта самая различалка. Это все профессионально нарабатываемо, видимо. Так же как и любая сфера деятельности. Все нарабатывается. Все остальное от лукавого. Всему можно научиться, правильно? Только вот икону вешать дома - я не знаю, это, наверное, все-таки надо креститься. На всякий случай. А я не могу креститься - умру. Покрестите - и умру, наверное. Пока крещеных чукчей счастливых я не видела. У всех какая-то ерунда.
    В.: Все-таки много раз звучало слово "традиция". Что такое традиция ...
    Продолжение на следующей странцие...

    << | <     | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 |     > | >>





     
     
    Разработка
    Numen.ru