КЛУБ ИЩУЩИХ ИСТИНУ
 
ДОБАВИТЬ САЙТ | В избранное | Сделать стартовой | Контакты

 

НАШ КЛУБ

ВОЗМОЖНОСТИ

ЛУЧШИЕ ССЫЛКИ

ПАРТНЕРЫ


Реклама на сайте!

































































































































































































































  •  
    МАГИЯ В ПРОФЕССИИ И ТВОРЧЕСТВЕ

    Вернуться в раздел "Магия"

    Магия в профессии и творчестве
    Автор: Владислав Лебедько
    << | <     | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 |     > | >>

    Место спонсора для этого раздела свободно.
    Прямая ссылка на этом месте и во всех текстах этого раздела.
    По всем вопросам обращаться сюда.


    . Пойдем поднимемся к нему". Ну мы на полдня зашли к нему. Оставили несколько рупий ему. Он по-английски, отшельник, разговаривает, лет ему под 50. Спрашивает нас: куда вы идете? Я-то еще не сильно по-английски, а вот Женя хорошо. Мы говорим: ну вот, собираемся на Эверест подняться. - Зачем? - Ну, чтоб подняться. Впервые, это первая российская экспедиция. А он говорит: "А я там уже был". Я смотрю: как он мог быть? Он - тоненький, щуплый такой сидит... Он же в принципе не дойдет до Эвереста... А он: "я мысленно там". Понимаешь? А нам еще это бренное тело тащить. И я с ним согласен не до конца. А я еще одно знаю, что я пошел, иду думаю, мне через Эверест надо, подниматься, тащить баллоны, кислород, я думаю, что он прав, но не до конца.
    В.: А в чем это не до конца?
    Ф.К.: В этом есть какая-то односторонность. А раз господь Бог создал человека и духовно, и физически, ты все-таки должен быть в целостности и не выделять себя духовно, и не выделять себя физически. Кто только на физическом - тот, конечно, ущербный, потому что в нем духовности нет. Кто только духовный - он ущербен, потому что он физически теряет. Господь Бог все-таки дал все это, и как утром умываешь лицо, также надо молиться, чтобы душу умывать. В тех монастырях, в которых я был на Тайване, в Таиланде, во Вьетнаме мне больше понравилось, когда они и молятся, и физически занимаются. В этом есть какая-то, знаете, гармония. А я в свое время учился в Духовной Академии, когда еще патриарх Алексий преподавал. Мы там только молилися. Физически ничего не делали. И я всегда тоже думал, если я когда гонял мяч - я был вратарем хорошим - вот футболисты все тупые, они только мяч бьют... Знаете, как к спорту относились в 50-е, 60-е годы. Что это только тупой человек играет в футбол и бьет мяч, а сам не развивается. А в духовной семинарии наоборот. С нас все смеялись, что мы лбом бьем молитвы, а физически не развиваемся. Какое-то нарушение в этом... А вот в восточных монастырях мне понравилось, я хотел бы, чтобы и у нас утром дети шли молились в церкви, потом занимались, потом спорт, потом свои дела. И этот отшельник - мне понравился, но не до конца...
    И когда я поднялся на Эверест, ничего особенного как бы не было. Я встал на вершине, и я чувствую, что я здесь дома... Когда много дней, ночей, - 9 лет я готовился к Эвересту, - думаешь, думаешь, спрашиваешь, читаешь, и вот случилось - ты уже весь этот путь прошел. Тем более, что знаешь, что на какой-то высоте мороз, надо спуститься. По часам же идешь. Тебе задержаться нельзя, ночь, и ты должен выдержать. У тебя кислороду на шесть часов, ты должен за эти шесть часов пройти эти 800 метров, за каждые 7 вдыханий ты должен сделать три шага: раз, два, три - стал, 7 раз вдохнул, снова раз, два три... У тебя все рассчитано. И я когда поднялся, то почувствовал, что всё - я тут был, мне уже неинтересно. Ну только вспоминать, что все позади, все эти хлопоты, все эти сложности...
    В.: А что же это восхождение дало тогда именно в духовном плане?
    Ф.К.: В духовном - это как бы вехи, понимаете, вот когда человек идет, он вехи набирает. Спускаешься, и ты становишься другим уже, чуть-чуть другим. Может, люди не замечают, а ты всегда. Ты - после Эвереста. Вот я сижу, я говорю об Эвересте, - я там был. С детства я мечтал о мысе Горн, об Эвересте мало, - я всю жизнь не думал, что поднимусь на Эверест. Как вот сейчас - космос. Меня не интересует космос. Так и Эверестом я не сильно интересовался. Но вдруг - захватило, где-то и тщеславие, где-то и самолюбие, где-то любопытство, где-то хотел я картины рисовать. Я начал рисовать. Думаю, а как я буду чувствовать, когда я буду стоять на самой вершине? Какие тогда картины будут у меня? Даже когда я в пещерах, - я все хочу, времени нету, хочу просидеть месяц, два в пещерах, как спелеолог. Я спускался со спелеологами. Там когда спускаешься, другой нерв, отрешиться, ты чувствуешь, на тебя давят горы. И я остался минут на 40, я один был в пещере. Мы спустились в глубь Чертовой горы в Китае. И мы спускались по очереди и по очереди поднимались. И вот я остался один, я сижу, фонарь, я выключил, и эта темнота в пещере, и чуть какое-то землетрясение, чуть сдвинется - и все. И ты чувствуешь на себе давление это. И я думал: какие будут картины, как я буду мыслить, если я буду здесь находиться? Какие картины я напишу, что нету солнца, что нету света. Лампочка горит, но это уже не то. Какие будут картины? То же самое - когда я писал Эверест, рисовал снизу, это было одно, а когда я поднялся - это уже другое.
    В.: А что именно поменялось?
    Ф.К.: Ну, это все сложно. Этого словами не передать, - когда я пишу книги, я понимаю, что ахинею же пишу. Садишься писать и начинаешь умничать. Там же нету откровенности... И картину - художник говорит: я делаю сам для себя картину. Врет. Не только для себя. А так ты хочешь передать этот мир, чтоб другие увидели, может быть, тысячи людей, может быть, близкий только человек, может быть, друг, может быть, враг. Ты хочешь передать свои чувства. Но чувства ограниченны. Пишешь картину. Пишешь книги. А это только слова. А ты чувствуешь - нельзя океан выразить словами. Я пишу музыку. А это очень мало. Пишу стихи - а это мало. И хватаюсь за все. А люди думают - разбрасывается. Я согласен - да, это разбрасывание... Но зачем же только одним заниматься? Я вот встретился с Алексеем Рыбниковым - композитором. Он хороший парень, мы с ним в хороших отношениях. Я сижу слушаю музыку, и думаю: хорошо, если б он написал, музыку, побывав на мысе Горн - какая там несется музыка. Я пишу бездарно, а он то - талант... Но Алексей Рыбников не хочет туда идти. И он пишет здесь... Вот и приходится самому искать выражение тех чувств... Ну как ты можешь словами выразить, как парит альбатрос? Хочется об этом фильмы снимать. Мир настолько разнообразный, настолько он интересный!
    Вот многие сваливают то, что советская власть не давала путешествовать. Ну как - советская власть не давала? Я второй человек в мире, который сделал "большой шлем". После корейца. Нас пять человек в мире, - кореец первый идет, я иду, англичанин идет, канадец и сингапурец идет. Пять человек сделали "большой шлем". Это значит поднялись на все высочайшие вершины мира и были на северном и на южном полюсе. На сегодняшний день пять человек в мире. И я вторым сделал. Кореец быстрее меня сделал. Мы там по числам смотрим, кто когда поднимался. А тут четыре полюса - тут я стою я первый и пока единственный. Это кто поднялся на Эверест (полюс высоты), кто поднялся, дошел до Северного полюса, кто дошел до Южного полюса и кто прошел мыс Горн (морской полюс). Как говорят, пройти мыс Горн - это равносильно как подняться на Эверест, и добавляют - без кислорода. Что это так сложно. Американцы отстают и очень далеко. Ведь большую часть своих путешествий я совершил при советской власти. Сделал то, что англичане не сделали, французы не сделали, японцы не сделали, чилийцы не сделали... Почему в Америке во всей не нашелся парень, который бы сделал вот это? Я считаю, при советской власти это была очень хорошая для людей ширмочка такая - закрыться.
    Я ни к кому не отношусь. Я не хочу быть философом, я не хочу быть священником. Я почему ушел из духовной семинарии, - мне все нравится, православие, но вот - отпускать грехи. Я когда посмотрел на свои грехи, думаю - бабушка ко мне придет, - она может быть чище, чем я, если бы я стал священником. А я должен отпускать ей грехи? Или ребенок пришел - и я должен его чистую душу исповедовать? Я почувствовал, что я не смогу это сделать. У меня хоть одна жизнь в этом мире, но какой бы не был мир иной, - может быть, там и рай есть, и ад, и другое нечто... Но это другой мир. Там не будет такого запаха, там не будет таких лиц, там не будет таких зверей, там не будет холода антарктического, там не будет жары Аравийской пустыни, там не будет высоты, - такой высоты, что аж тошнит, когда идешь на Эверест. И человек должен наслаждаться этим. И почему должны быть какие-то рамки - стать философом, стать мыслителем, художником? Есть возможность, какой-то, можно сказать, дар выражать - и выражай!
    Вот я в океане был. Там киты. Представляете, какое у кита богатство мышления, богатство энергии, богатство истории? Нам бы его понять... Понять альбатроса... Мы недавно шли на верблюде через пустыню, - от него запах исходит, и ты чувствуешь - вечность. Это еще доисторическое животное, -человека и близко не было на Земле, когда верблюд уже был. Он идет ногами по пескам раскаленным, а ты сидишь, ты чувствуешь, что энергия проходит через него. У него бы поучиться. Он читает мысли на расстоянии... Или хвалят его - он подойдет к тебе голову положит, лежит. Мы уезжаем - плачет. Если обидится - он мстительный. Но вообще - они добрые. Ну, как человек.
    А когда на собаках я бежал... С ними же не надо даже кнута. Не надо говорить по-английски, - он же американский пес по происхождению. Только мысли, мысли. На собаках это очень видно. Если он массивный, - воли у него, энергии больше. На собаках бежишь - этому надо научиться - надо сканировать собак. Вот собаки бегут - надо сканировать, надо мыслить, каждую собаку определенно. Никогда не тащит вожак. Он только дорогу выбирает. Вправо свернуть, влево свернуть... Вторые задают тон. Они скорость задают. Третьи тащат. И ты за ними все время мысли посылаешь. Повернул вправо, повернул влево... Эти ускорили шаг, или, наоборот, замедлили. А ты укутан, одни глаза, в очках. Там звезды. И ни кнута, ничего... Только их сканировать... И они несутся. Остановиться нужно через сто метров - через сто метров встанут.

    В.: Для меня Федор Конюхов - не просто уникальный человек, но еще и уникальный специалист. В чем специалист - вот этого определить не могу. Вот в чем все-таки?
    Ф.К.: По специальности, видишь, я не считаю себя в чем-то специалистом.
    Ко мне, например плохо относились многие хорошие альпинисты - я же не альпинист. Там же должна быть квалификация, нужно пройти, чтобы быть альпинистом, какие-то зачеты - маршруты, подготовку специальную, обучение пройти. А я думаю: почему? Эверест принадлежит всем. Ну, мало ли, что он стоит в Непале, но он принадлежит всему миру, господь Бог создал его для всех. Это люди поделили... Я хочу подняться, побыть на Эвересте. Не доказать, что я альпинист, а подняться туда. То же самое с Южным плюсом. Нас поделили так: полярники, альпинисты, яхтсмены, футболисты... И ты должен вот в этих рамках жить... Там, художники. Особенно при советской власти: график, художник-живописец...
    (Здесь Федор переключился на другую тему)
    Человек же энергию может получать не только от духа... Ты должен есть, есть например яблоко - тебе еще клетчатка нужна. Когда я иду к Северному полюсу, там нужны калории. И там, сколько бы там не было калорий, еще клетчатка должна быть. Чтобы желудок работал. Нужно еще мясо или даже лучше - сало. Но сало нельзя есть, когда идешь к Северному полюсу, на перекусе. Потому что сало даст энергию только через шесть часов. Для сала, (ну, я говорю условно - сало, колбаса, мясо) - ты должен его переработать, тогда оно энергию даст. А если ты съел сало, и сразу на лыжи, - у тебя комок в желудке, и не будет уже сил на переработку. Мы сало ели всегда вечером. Вечером кушаешь, ложишься спать, утром встаешь, - у тебя есть силы. А во время обеда - чай с сахаром, там, может, сухарики, шоколад, что-то, что быстро усваивается быстро... Человек не может жить на одном воздухе, на одних калориях, даже если витамины и глюкоза будут, и все. Ему надо еще клетчатку. И соответственно, почему когда пищу кушаешь, надо думать не только о форме, но еще и о том, какая энергия заложена в ней, и сколько клетчатки. Как сила есть духовная, есть физическая. И то, что у человека есть духовная сила, - она же измеряется в сколько грамм, - в девять грамм? Это не мои слова, - это давно уже известно. Человек умирает. Его кладут перед смертью на весы. И как только он умрет, - на девять грамм легче становится. Я почему запомнил - песня есть, где пуля - девять граммов. И человека - можно назвать "душа", можно назвать "энергия", можно сказать, что "аура" какая-то, но вот это есть то, что, только испускается дух, раз - и становится легче. Значит, человек - ну, дух, или душа, или духовность - как угодно называйте, но весит это девять грамм.
    В.: Федор, а наверняка бывали случаи, когда проявлялось нечто сверхъестественное в ваших путешествиях, например открывались какие-то возможности особые.
    Ф.К.: Ну вот я вам случай расскажу. В Антарктиде. Там вообще было много сложностей всяких.... Я настроился, что через 800 километров будет склад, самолет прилетит заранее и сделает склад продуктов. Прилетать туда очень дорого, и я не могу себе по средствам позволить чтобы склад был часто. И тогда я беру все продукты сразу на себе, - 135 кг сразу.
    В.: На себе?
    Ф.К.: На себе. Ну, на нартах. Я, конечно, не в состоянии. Я не могу их даже сдвинуть. А там ветер такой сильный, хоть ты ложись - стоять невозможно, не то что идти... Ветер идет с Южного полюса, - там же такой поток идет... Южный полюс холодный, а океан теплый, - отсюда постоянный ветер. Я ложусь прямо на ветер, а он держит меня. Короче, невозможно идти, ветер мешает. А еще и нарты. Я целую неделю работаю по одиннадцать часов, температура минус 50, а я весь мокрый от пота. И прохожу всего три километра за день. А мне надо хотя бы по пятнадцать километров проходить, а в конце надо держать все время по двадцать пять километров каждый день. А я первый день три километра прошел, второй - три километра... Я понял, что пропал, - у меня же продукты на определенное время рассчитаны. Я так и четверти пути до склада не дойду, как продукты кончатся. И тогда я залез в палатку и четыре дня никуда не шел... И начал думать, как тут быть... А пространство вокруг бесконечное такое, до горизонта ничего нету, купол неба - там туч нету, потому что там холодно, и туч нет, так как испарений нет. И тогда я думаю: если бы я мог пропускать каким-то образом ветер, чтобы он меня не держал, я бы эти нарты мог тащить. А ветер не пускает меня. Я знаю, что ветер будет все время. И думаю: если б ветер проходил через меня, я бы тогда мог пойти. А как остановить ветер? Ты ж не остановишь ветер. И вот на четвертый день что-то во мне произошло. Я начал себя каким-то образом настраивать, чтобы пропустить ветер через себя. Я начал представлять, что это должно быть как решето. И выхожу из палатки - смотрю, ветер вроде бы стал меньше. Я раньше ложился так - и ветер держал меня. А тут раз - и падаю. Выхожу второй раз - смотрю, мне легче. Ветер так же палатку срывает, лыжные палки стоят напряженные, свист такой же. А через меня - проходит. И я - раз! - и потащил нарты. Нарты потащил, и я почувствовал, что ветер начал сквозь меня проходить. И я пошел. И начал набирать, набирать...
    В.: Как у вас получилось такое состояние?
    Ф.К.: Это ты должен сам настроить. Как экстрасенс. В каждом человеке есть экстрасенс. Но не каждый может настраиваться. У меня бабушка лечила от сглазу. А она знала, что ей какие-то силы даются, но она не знает, от чего. И когда она хотела лечить кого-то, от сглаза, от грыжи лечила, она часов шесть стояла у иконы. Почему? Бабушка безграмотная, и она знала, что ей дана сила, но кто дал ей силу? Может быть, и не нужно было стоять... Но она благодарит Бога, благодарит, - она должна за что-то схватиться. И то же самое здесь...
    Чудес много... Я считаю, что вот это и есть чудо. Что вот мы сидим вместе, говорим, или, там, солнце всходит, заходит. Вот это чудо. И оно намного сильнее. Я верю в летающие тарелки, к примеру. Это не чудо. Чудо, когда в океане солнце, оно каждый день всходит, но оно разное поднимается. Чудо, когда луна светит. Чудо когда в степи собаки бегут, мороз, волки... вот это чудо. А люди все равно ищут какое-то чудо непонятное.
    Был священник у нас... Вот это чудо. Он преподает в духовной гимназия. Ну, обычная школа, вроде как. Там мой младший сын учится. Их там учат и греческому, и латыни. Мы приехали как-то туда, идем утром рано, а он, сын мой в степи коров пасет. Тринадцатилетний парень пасет коров монастырских. Туман. У Переславля-Залесского. Костер горит. Я думаю, вот это есть чудо. Не у компьютера сидеть. А он и бежит навстречу нам. Посох у него. На посохе крест. Коровы все добрые-добрые. Тридцать коров. Он подходит обнимает их, все знает по именам. Они не бьют коров. И когда ты с добром - то такая атмосфера особенная и корова это понимает... Бык идет здоровый, осеменитель. Бугай. Я боялся в детстве таких. А он идет с любопытством... Вот это чудо. Чудо, то что сын бежит по росе. Не то, что в городе.
    А что касается особых каких-то состояний... Я хочу сказать, они возникали и возникают, только про них очень сложно рассказать. Помнится был такой специалист по летающим тарелкам - я не знаю, куда он сейчас делся - Ажажа... Я с ним встретился. Я был тогда на Чукотке. И там была его лекция. Он начинает, и все то, что я видел, чувствовал, - он рассказывает. Я сижу, мне даже немножко не по себе. Думаю: я сейчас встану, начну рассказывать - ну все "и тут же Федя то же самое рассказывает". Я почувствовал, что лучше промолчать. Потому что одно и то же. То же самое как о закате рассказывать и восходе. Сложно рассказать. Или передать даже в книге очень сложно. Да я думаю, что и ты тоже не все переносишь в книгу, потому что не хватает слов...
    В.: Согласен. И все же, есть какие-то вехи, состояния, они связаны с событиями какими-то...
    Ф.К.: Ну вот еще случай из того же Антарктического путешествия. Был очень сильный мороз. Несколько дней подряд - 53 градуса. Я начал замерзать. Я не шел эти дни - лежал в палатке. Выйти наружу невозможно и внутри палатки холодно так, что я почувствовал, что кровь замерзает. Не метафорически, а реально замерзает и все. Я уже ног не чувствую, рук. И я понял, что нельзя - ими же надо работать. Я понял, что нужно двигаться только чтобы кровь не замерзла в сердце. Но было так холодно... А я лежу, и только и думаю, настроился, что только бы в сердце бродила кровь... Я рассчитывал, что все-таки не может мороз держаться 53 градуса долго. Во всем есть циклы. Например, когда шторм в океане, ты знаешь, что есть цикл шторма - там идет 12 часов, потом 24 часа, потом 50 часов, 75 часов - циклы идут. Но если прошло 25, а шторм продолжается, я знаю, что значит, он пошел на 50 часов. И нужно настроиться. 50 прошло - значит, на 72. Это в мире все же регулируемо. Не может же быть, что шторм идет 45 часов. Все в гармонии. Как и земля вращается. Как и дерево растет. Так и с температурой. Я настроился выжить, пока этот цикл мороза не окончится. Но сил не хватает...
    Я всегда с иконкой хожу в путешествия и читаю Евангелие, - у меня есть маленькое Евангелие. И тут я вспоминаю как раз, как апостол Павел пишет своему ученику Тимофею, как вести себя. И я начал представлять этого ученика Тимофея. И я начал просить - Тимофея... Я всегда, когда захожу в церковь, и смотрю на Иисуса Христа, я боюсь его. Мне как-то страшно. Я чувствую себя как перед начальником. Мне хочется встать перед ним по стойке смирно. Когда я вижу икону Богоматери, мне стыдно становится за свои грехи перед женщиной. А когда я икону Николая Чудотворца вижу - мне очень легко, хочется смеяться, хочется с ним общаться, потому что он как друг. А перед Иисусом мне страшно. Я как начальника его боюсь. И я прошу и говорю: "Тимофей мне так холодно, что я могу не выдержать это. Не хватает во мне сил, чтобы согревать кровь у сердца. Если это будет продолжаться еще день или два, то я не смогу. Мне так холодно". И тут я чувствую, что он мне отвечает: "сейчас я тебя согрею". Я удивляюсь: палатка, Антарктида, никого нету, на тысячи километров, никого, никогда нет и тут мне кто-то так ясно отвечает. Еще в Антарктиде с одной стороны хорошо: знаешь, что ставь палатку - никто не подойдет. Северный полюс - там медведь, нерпы, там даже песцы могут подойти. А в Антарктиде - ни нерп, ни медведей, ни птицы, ничего нету. Антарктида - она очень чистая. Людей же нету. И вот эта аура очень чистая. Хотя Павел Глоба начал ахинею писать, когда я пошел, что если Конюхов (а я шел к Южному полюсу). А он начал писать, что если ступит на Южный полюс, то, типа, откроет ворота для черных сил, и они вылетят оттуда. Будто Антарктида - это закрытые темные силы. А я думаю: что ж ты, милый, - наоборот, Антарктида - это самое чистое. Там нету грязного духа.
    И вот я говорю Тимофею: "мне так холодно, что ног не чувствую". А я в спальнике. А он раз! - и спальник как будто нагреваться стал. И мне так тепло от него становится. И я начинаю отогреваться. Веселье вдруг у меня даже какое-то начинается. Мне так тепло, как на печке согреваешься. А я до того очень долго не спал, потому что при холоде нельзя, чуть заснешь и замерзаешь... А тут мне так тепло, и я засыпаю. И уснул в теплоте. Просыпаюсь. А сколько спал - не знаю. Тимофея рядом нет уже как будто нет. А я отогрелся. И кровь начала циркулировать хорошо. Я покушал, собрался, и пошел. Вот как раз такая грань. Я все думал, как люди замерзают во сне, но я уснул с верой, - уснул и не замерз. А вот если б не было у меня веры, и он бы не пришел ко мне - я б уснул и замерз. Понимаешь? Вот эта грань. Я просто боялся, что если я себя не стану контролировать, то я замерзну. Но это я уже анализирую. Может, это и не нужно анализировать. Но я все время, сколько шел, все время думал о том, о чем я ему говорил, думал, что я ему много ахинеи гнал, что, может быть, не нужно, или, наоборот, что я мало... И уже до самого полюса я думал о нем, но он ко мне больше не приходил, он уже не нужен был.
    В.: Наверняка в таких масштабах возникает какая-то очень тонкая чувствительность ко всему, да? И к океану, и ко льдам, и к горам. Можно несколько слов об этом?
    Ф.К.: Господь Бог ведь всегда здесь присутствует при нас не меньше, чем там в океане. В океане лежу, или на Южный полюс когда шел: ну где же вы, летающие тарелки? Подлетите, возьмите, мой груз понесите. А их нету. А сам думаю: а что им здесь делать? Они там находятся, где людей много. А здесь нету. У меня такие предположения...
    У меня вот однажды перевернулась яхта. Когда ураган был, я перевернулся. Три дня находился в закрытом помещении. Это самое тяжелое. Ураган шел от Америки, от Майами. Я включил буй. Начал слушать американцев, слушать канадцев, слушать французов, слушать русских. Никто не мог вылететь. Потому что такой ураган все разобьет. Подводная лодка не всплывет, вертолеты упадут, самолеты не смогут... Дышать нечем. Я отдаю спасательный плот - потому что сейчас, думаю, яхта перевернется и накроет меня. Отдаю спасательный плот. Я просто так его поставил, и не могу потянуть его к себе. Он обрывается, и улетает. И яхта начинает крениться... Я внутрь боюсь залезть, а сверху еще хуже... Вода теплая-теплая. Через весь океан этот вихрь большой идет. И я вишу между небом и водой. Я никогда не слышал такой музыки, как там была, -такой на земном шаре нет. Как будто орган, и как будто гитара, и как будто духовая музыка. Все это вместе. Такая музыка. И поют вроде. Как будто женщины и мужчины вместе, но поют шепотом. Я слушаю, прислушиваюсь, чтобы в словах разобраться. Ни по-русски, ни по-английски, ни по-гречески, поют шепотом, а я не могу разобраться. Я поясом привязан, - меня ударит волна, снесет, я за борт упаду, пока выкарабкиваюсь, - снова и снова слышу. А я пить так хотел, я ведь наглотался пыли морской, а она соленая. И я думаю: "господи, ничего не хочу, только бы выпить воды пресной!". Я знаю, что у меня вода есть в цистернах, - обычные бутылки. Мне бы только добраться. Но боюсь в яхту спускаться, попасть в закрытое помещение. И, наконец, все-таки решился, - и только я закрыл люк, и тут же - тук! - яхта перевернулась, и я не могу люк открыть уже, все, вода прижала. И я попал в капкан. В рубке я знаю, где фонарь, я все нахожу обычно. А когда я перевернулся, все повалилось - книги, продукты, соляра вылилась из канистры, вода поступает, уже почти по пояс воды. Все взболталось, желтая вода, дышать невозможно. Представь - соляра с водой... Но я бутылку нахожу, пью. И внутри тоже слышу это пение. Я напился воды, и понял, что попал в ловушку. Ну что делать? Все закрыто. Выбраться не могу. Откачивать воду нельзя, потому что все вниз - а как откачаешь воду? Я раздеваюсь догола. Потому что все в соляре смочилось, рубашка прилипла, и знаешь, как она жжет тело! Я догола раздеваюсь и думаю: сожжет меня соляра здесь, дышать нечем. А вода поступает. Думаю, - где-то трещина есть. Ну, вот, думаю, - никогда я не ожидал такой смерти. Я как представил, что эта жижа - соляра с водой с водой будет заходить, все больше, потом я это начну глотать...
    Но я почувствовал, что еще рано умирать. И думаю: заберусь в самый угол, где койка. А там все уже было перевернуто. А там, где койка была, - она уже вверх ногами, и на потолке. Матрас упал. Необычно так - забираешься, все вверх ногами, перевернуто. В темноте. Но у меня фонарик еще. Это самое последнее. Есть еще несколько часов... Забираюсь. У меня с собой иконка Николая Чудотворца. Я начал молиться. Осталась одна молитва, ничего другого уже не поделать. И вот я начал читать молитву, засыпаю, читаю молитву, засыпаю... Потом слышу: уже яхта по-другому ведет себя. Уже ураган начинает стихать. Трое суток был ураган. Правда, я про то не знал тогда...
    В.: Чем все закончилось?
    Ф.К.: Закончилось все хорошо, раз я здесь сижу. Давай мы еще когда-нибудь встретимся. Почитай пока книги мои.
    В.: И все-таки почему все-таки одиночество вас так привлекает?
    Ф.К.: Каждый человек любит одиночество.
    В.: Почему такое масштабное?
    Ф.К.: Если так сказать, одиночество - это слова. На самом деле, не может быть одинокий человек. Я когда был в океане, я ближе чувствую людей. Я ж не сбегаю от людей. А в океане... Во-первых, если по правде сказать, я никаких рекордов не делаю. Это нужно спонсорам говорить - про рекорды.
    Я себе установку дал, что в своей жизни три раза должен сходить вокруг света. Я три раза сходил. Человеку достаточно один раз - и больше не надо. А я три раза ходил. И вот, когда последний раз возвращался, - думаю: "больше я никогда не пойду в океан, всё! Я ж перевернулся, - больше не пойду, займусь искусством и другими путешествиями, - на верблюдах, собаках"... Только ступил на берег, взял вещи, глянул назад - бухта уходит в океан, в Бискайский залив. Мне стало так тоскливо. Думаю, - неужели я больше никогда... А все: нужно ехать в Париж, учиться... Я же учусь в Академии изящных искусств. Чемоданы у меня стоят на причале, я глянул: неужели я больше не увижу океан... И я понял, что зарекаться лучше не стану... Потому что я почувствовал, что яхте все-таки так расставаться с океаном нельзя, вот на такой ноте нервной. И я решил еще пойти в океан - мириться с ним. Вот отправляюсь на днях на весельной лодке через Атлантику. Почему на весельной лодке - просто плыть и грести, больше с ним, с океаном разговаривать. А то я начал игнорировать это. Я ввязался в гонки какие-то. Увлекся другим. И вот ради этого я иду - мириться с океаном. Но этого же людям не расскажешь. Спонсору надо, чтоб я рекорды ставил. А океан такой живой - там нету одиночества. Мы здесь, может, больше одиноки. Там нету одиночества. Там только можно скучать за близкими людьми. Но там нет одиночества, океан сам живой. И он сам, и музыка, и песни, и шепот его, и ласка его, и удары его - это как верблюд, все в нем есть, и добро, и зло, и ненависть, и любовь, все в нем есть, и даже мысли. Это долго рассказывать. Бывает, и я иду, и такие столбы из океана выходят, как будто газосварка. Столб огня. Я подхожу - он пропадает, в другом месте возникает. Как будто в игрушки играет. Язык какой-то. Это долго рассказывать, это сложно, как будто живой. Я лично считаю, что земля живая наша. Это большой организм, он дышит. Я считаю, что на земном шаре вообще нет одиночества... Никогда не останется одиноким тот, кто находится там, где есть Бог, а Бог - везде!



    Экспедиции Федора Конюхова:
    1977 г. Плавание на яхте по маршруту Витаса Беринга;
    1979 г. Плавание на яхте по маршруту Владивосток - Сахалин - Камчатка - Командорские острова; Восхождение на вулкан Ключевской;
    1981 г. Поход на собаках по Чукотке; Плавание на яхте по маршруту Петропавловск-Камчатский - Командорские острова - Владивосток;
    1982 г. Плавание на яхте по маршруту Витаса Беринга: бухта Провидения - бухта св. Гавриила - Петропавловск-Камчатский;
    1983 г. Лыжная экспедиция в море Лаптевых;
    1984 г. Сплав на плоту по реке Лена;
    1985 г. Экспедиция через Уссурийскую тайгу по следам Арсеньева и Дерсу Узала;
    1986 г. Лыжный переход в полярную ночь к полюсу относительной недоступности в составе группы Д.Шпаро;
    1987 г. Путешествие по Боффиновой Земле (Канада) в составе канадской экспедиции;
    1988 г. Трансарктический лыжный переход СССР - Северный Полюс - Канада в составе международной полярной экспедиции;
    1989 г. (весна) Участие в первой российской автономной экспедиции "Арктика" к Северному Полюсу;
    1989 г. (лето - осень) Трансконтинентальный велопробег Находка - Москва - Ленинград;
    1990 г. (весна) Первый, в истории России, одиночный поход на лыжах к Северному Полюсу;
    1990 г. - 1991 г. Первое, в истории России одиночное кругосветное плавание на яхте нон-стоп;
    1991 г. Автопробег на внедорожниках "Мицубиси" Находка - Москва - Брест;
    1992 г. (февраль) Восхождение на Эльбрус (одиночное);
    1992 г. (май) Восхождение на Эверест (совместно с Е.Виноградским);
    1992 г. - 1994 г. Кругосветное путешествие на яхте с заходами на все континенты;
    1995 г. - 1996 г. Первый, в истории России, одиночный поход к Южному Полюсу с последующим восхождением на высшую точку Антарктиды - массив Винсон (5140 м.)
    1996 г. (март) Восхождение на Аконкагуа (Южная Америка) одиночное;
    1997 г. (февраль) Восхождение на Килиманджаро (Африка) одиночное;
    1997 г. (апрель) Восхождение на пик Косцюшко (Австралия) одиночное;
    1997 г. (май) Восхождение на пик Мак-Кинли (Сев. Америка) с В.Яночкиным;
    1998 г. - 1999 г. Третье одиночное кругосветное плавание на яхте;
    2000 г. Участие в самой протяженной гонке на собачьих упряжках;
    2001 г. Участие в одиночной кругосветной парусной гонке;
    2002 г. Одиночное плавание через Атлантический Океан на весельной лодке;


    1 Именно обучение у Ататы привело к увлечению Федора Севером, побудили пуститься в рискованное путешествие на собаках по Чукотке в 1981г.



    Глава 6

    Павел Юлку

    Павел Юлку - актер. Работает в С.Петербургском театре "Приют комедианта".

    Владислав Лебедько: В чем ты лично видишь магию театра, магию актера, как это проявляется, например, в твоем творчестве?
    Павел Юлку: Сразу вопрос. Магия театра - это ты имеешь в виду когда я на сцене, либо когда я готовлюсь к роли?...
    В.: И когда ты на сцене, и когда ты готовишься к роли...
    П.Ю.: Все, понял. Я сразу перескочу всякие основы и азы, когда человек становится актером, когда он проходит какой-то там путь...
    В.: Хотя это тоже интересно.
    П.Ю.: Да, это интересно. Но я начну немножко с другого. Например, очень опасно, когда выходишь на сцену, не заниматься собой. Потому что когда актер выходит на сцену, ему кажется, он уже чувствует эту энергию безумную от зала, она на него давит, и надо умудриться просто пропустить ее мимо себя. Пропустить, и почувствовать ее в то же время, и не быть нисколько на поводу у зрителя. Например, они смеются, а ты можешь им еще дать шутку, они еще смеются, еще дать шутку, они еще смеются... Но за этими всеми твоими хохмами уходит самая главная нить, которая для меня и есть магия на самом деле. Магия в том - чтобы суметь донести смысл, мысль о человеке, которого ты играешь. То есть на самом деле никому не интересно, по большому счету, что ты сам за человек на сцене.
    В.: Актер.
    П.Ю.: Да. Никому не интересно. Актер - это некая такая сфера. А когда вот эта сфера начинает говорить, типа, "а мое мнение вот такое по этому поводу..." - Это никого не волнует. Поэтому надо уметь понять, что думал твой герой, чего он хотел, чего добивался. Суметь понять это и суметь этого передать. И ни в коем случае не заниматься, например, на сцене самолюбованием: "Вот я вышел, Павел Юлку, какой я сегодня красивый, я вижу, на меня смотрят женщины, еще что-то там, я скажу таким голосом, ха-ха..." Только для того, чтобы не потеряться в их глазах. На самом деле это страх. Это то, за что актер прячется, например, когда человек выходит на сцену, актер, он говорит: дайте мне что-то делать, дайте мне метелку, я буду мести, дайте мне курить... Очень часто актеры курят на сцене. Потому что они за этим скрываются. Это такая стенка. Они боятся оказаться один на один со зрителем. Потому что им на самом-то деле нечего сказать. Вот очень я огорчен, что отменили такой прием, как в древности, закидывать актеров помидорами. Потому что когда актер раньше выходил на сцену, он знал, что если он плохо сыграет, то он получит камнем или помидором в лоб. И тогда обостренность некая в человеке возникала, тогда он играл правдиво, тогда он играл адекватно этой ситуации. Сейчас же человек выходит, - он, понимаешь, он играет в кого-то, он в это не верит. Он не чувствует никакой опасности. Почему, например, когда я по улице иду, ко мне подходит, человек, бандит, например - просто грубый пример привожу - у меня, естественно, как у живого человека сердце в пятки уходит, мне страшно, что меня сейчас убьют. Но почему, когда я вижу на сцене того же бандита, актера, который играет бандита, мне не страшно? Да потому что все равно абсолютно, что он играет и как, он просто занимается самолюбованием. И ему, актеру, тоже - он выходит на сцену и понимает, что никакой ответственности он не несет за то, что он делает. Он не в роли, он не в образе, он просто кокетничает. Это то, что сейчас происходит вообще в театрах. В основном этим страдают московские театры. Я сейчас пересмотрел очень много московских театров, спектаклей, где актеры не чувствуют ни музыки, ни текста, никакой ответственности, что они выходят на сцену. И несут всякую белиберду. И занимаются кокетством - это самое пошлое, что может быть.
    В.: Они же пять или сколько там лет занимались актерским мастерством...
    П.Ю.: Да. Вот самое интересное...
    В.: Потом режиссура была...
    П.Ю.: Вот самое интересное. Вот мой мастер, Фельштинский Вениамин Михайлович, - он и говорил, что опошлиться можно даже через десять лет работы в театре. Тут надо иметь вкус. Понимаешь, что такое вкус? Его можно воспитать. Если ты будешь его придерживаться, - будешь стараться достичь чего-то нового. Например, ты играешь роль, тебе сказали: "молодец". Вот как тебя, старик, похвалили, так твоя творческая карьера и закончилась. Хотите избавиться от хорошего актера - вручите ему "Оскара". Все, на этом все закончится. Почему, например, награды когда ты принимаешь какие-то или похвалы, надо их воспринимать очень спокойно, то есть не принимать, грубо говоря, так близко к сердцу. Как, в принципе, и какую-то там критику, обращенную на тебя. Очень легко опошлиться в этом мире. Очень легко пойти на поводу у зрителя. Я в последнее время на эти темы со многими актерами говорил. И они говорят: "Паша, я не понимаю, для чего я работаю в театре, я не понимаю вообще это искусство". Я говорю: "Почему?" Он говорит: "Ну смотри, вот раньше был театр. Античный театр... Потом появилось кино. Потом появились компьютерные игры. Потом появилось еще что-то. И у человека есть выбор, на что пойти. И какой сейчас современный человек молодой пойдет на того же "Гамлета"? Он скорее выберет какой-нибудь современный фильм со спецэффектами. Ну, я говорю про молодежь, например, и про обыкновенных людей. Или на концерт Киркорова, там. Пойдут туда в основном. Либо пойдут в театр, но туда, где им будет смешно, как правило. А актер это чувствует, и он, понимаешь, пытается пойти на поводу у зрителя и не пытается донести что-то сакральное такое, что необходимо в этом спектакле. Понимаешь, о чем я говорю? Вот в этом и есть для меня магия - уметь донести мысль, уметь завлечь зрителя так, чтобы не ты играл по его правилам: я пришел есть попкорн, я зритель, а ты - давай передо мной пляши. А то, что вот, как говорится, через десять секунд после начала спектакля, ну хорошо, через минуту, зрители перестали есть пирожки. Вот это важно. Это важно - то, чтобы зритель сел и начал слушать. И начал думать. И для этого актеру не надо бояться оставаться одному перед зрителем, быть открытым перед ним, не закрываться всякими швабрами, всякими ухмылками, всякими якобы наблюдениями. Наблюдениями - образ берешь какой-то, характер, и играешь, там, Бабу-ягу - у-ти пуси-гуси... Это образ, понимаешь? Можно за ним спрятаться, и все. Но если этот образ будет не оправдан, если он будет не в смысле спектакля, то это будет образ ради образа, хохма ради хохмы. Все будет на очень низком уровне. И не будет глубинного погружения в смысл. Вот это самое важное. Для меня, как для актера, очень важно донести до зрителя то, что является смыслом каждого спектакля.
    В.: Как ты это делаешь?
    П.Ю.: Это очень большой труд, это безумно тяжело. Вот это и называется работа.
    В.: Вот мне интересен механизм такой работы. Как это происходит?
    П.Ю.: У каждого актера абсолютно все это разное. Это называется тренинг перед работой. Когда я учился на первом курсе, да и на втором, у нас были тренинги специальные, благодаря которым мы подготавливались к работе. Но с опытом они уже перестали иметь место быть в моей жизни, и возникают какие-то свои. И я заметил: чем человек уже больше работает в театре, тем он меньше и меньше по времени занимается тренингом, как правило. То есть, конечно, он занимается тренингом. Нельзя сказать, что наши актеры не занимаются, это было бы не правильно. Но уже буквально им достаточно... Кому-то даже перекреститься, в конце концов. Это тоже тренинг. Можно перекреститься и выйти на сцену. А можно три часа бегать, разогревать суставы, орать, еще что-то там... Если ты играешь зиму, выйти на снег, облиться водой холодной, гулять без шапки, чувствовать холод, вспоминать. Понимаешь, да, разницу? А можно просто перекреститься, например. Либо можно просто помолчать. Можно взяться за руки. Какие-то такие вещи, которые тебе помогают. Ты их начинаешь чувствовать. Например, мне очень помогает, когда я выхожу в некое пространство, в котором мне надо работать. Для меня это не является секретом, поэтому я расскажу. Для меня есть какие-то другие вещи, которые я даже не могу прописать, которые во мне происходят... Например, для меня важно бывает иногда, не всегда, подойти к стенке. Просто ее послушать. Послушать. И, например, мне очень помогает. Я вижу, например, у тебя лампу. Я представляю, что это некая сцена, мы с тобой на сцене, а там зрительный зал. Мне бы помогло знаешь что? Я бы увидел маленькую-маленькую точку на этом торшере и начал бы на нее смотреть просто. Я бы заметил, какая она выпуклая, почему-то она золотого цвета, рядом такая царапинка, а почему... И я бы начал придумывать историю. Но это мне так помогает, понимаешь? Я бы начал зацепляться за всякие мелкие вещи, и постепенно это пространство становилось бы моим. То есть я бы захватил его таким образом. Но это мой внутренний прием. И он срабатывает. Но, опять же, он не будет срабатывать для того человека, который сейчас послушает этот пример, прочтет где-то. Он не будет срабатывать у него, потому что у него не наработана концентрация внимания, понимаешь? Это как заниматься медитацией - одному человеку достаточно доли секунды, чтобы попасть в это состояние, а другому надо месяцами смотреть в круг. Это все тренировки. Надо уметь побороть какое-то свое самолюбие, надо уметь побороть какое-то такое чувство беспокойности, еще чего-то, кучу всего. Один из моих тренингов - по пространству - вот этот, и он, действительно, мне очень помогает.
    В.: Расскажи, пожалуйста, про какие-то специфические состояния сознания, которые возникают на репетиции или в зрительном зале. Наверняка возникает что-то необычное, какое-то измененное состояние. Что это такое и как научиться работать, не теряя себя?
    П.Ю.: У меня возникает состояние, когда я выхожу на сцену, сначала - это тоже один из моих тренингов, сейчас я просто перейду к этому - почему-то автоматически возникает такое ощущение, когда я выхожу на сцену и передо мной сидит толпа народу, не важно - сто, двести, триста человек, - это уже не важно, но у меня такое чувство внутри меня, где-то в районе позвоночника: "а вы так сможете? Кто из вас может так?" И это чувство настолько мне помогает. Я сразу становлюсь чуть-чуть выше. Но это не должно быть так прямо...
    В.: Типа гордости?
    П.Ю.: Гордости, да. Хотя, это что-то более тонкое. Вообще актерское мастерство - очень много общих вещей, но из них надо просто по крупице на самом деле смысл выкраивать. То, что я сказал, - это так звучит. Но на самом деле ты правильно сказал, это не гордыня. Это что-то такое... Это какой-то надлом внутренний. И это тебе помогает выйти в какое-то состояние, если ты, например, Чехова играешь... Вот я в институте играл Телегина, - милейший человек, от которого ушла жена, его бросили дети, он живет в чужой квартире, он приживал, его обижают... И это какой-то такой внутренний надлом в человеке. И тебе помогает некий такой скачок, попадание в этот образ. То есть я сам начинаю в это верить. И мое тело меняется. У меня даже ноги по-другому начинают ходить, руки по-другому двигаются, говорю по-другому. И мыслить начинаю как он в этой ситуации. Конечно, у меня есть некий такой пунктик, как говорил Станиславский, - контрольная свеча, чтобы не сойти с ума в этом состоянии. Очень много актеров на самом деле попадают на эту удочку, и либо в дальнейшем спиваются, либо погибают. И это - некая контрольная свеча, которая меня чуть-чуть за макушку тянет. И я играю чуть-чуть вот так - "над поверхностью". И у меня взгляд сужается не в угол, а, наоборот, я работаю на пространство. Это ошибка, когда выходит актер, и начинает что-то мямлить, начинает зажиматься как-то. Он сам в себе играет, он не может уже из этого образа выйти. А тут, наоборот, надо попасть в такое состояние, когда ты в своем образе можешь делать все что угодно. Для тебя не страшно ничего. И даже заплакать можно. Какая-нибудь банальная сцена - стреляют, там, и человеку надо умереть на сцене. Ужасно получается банально. А человек, который в образе, который понимает, что происходит, он может даже по-детски заплакать, Если это ненатурально сделать, то зритель послушает: ну, человек заплакал или упал. Пошло, неинтересно. А когда актер в это верит, то ты смотришь на него и начинаешь плакать вместе с ним. Тебе по-настоящему становится его жалко. Это принцип, ну, не знаю... Магия в том и состоит для меня - из неких таких миллионных крупиц, которые я постоянно как бы ногтями вытаскиваю это дело, и забираю их себе. Потому что нельзя взять вот так вот - ахом все. И актерское мастерство заключается не только в театре. Оно заключается в особом миропонимании. Потому что актерский путь, для меня, это жизнь. Это просто одно из направлений жизни. Некоторые уходят в монастырь, некоторые...
    В.: Скажи пожалуйста, а даже сыграл ты того же Телегина. Положим, сыграл ты не один раз, не два, не три, а год, два или три года. Невозможно же эту роль снять с себя, как пижаму, и оставить. Что-то остается. Не начинает ли это что-то влиять и на твою личную жизнь? Не становишься ли и ты под действием этого образа в жизни, сам того не замечая, таким же потихонечку неудачником, как Телегин?
    П.Ю.: Есть такая возможность, и очень часто это происходит практически у всех и всегда, кто действительно серьезно этим занимается. В момент репетиции. Например, когда... Вот сейчас я репетирую Пинтера, "Кухонный лифт", там про убийц. Я играю там убийцу. Они находятся в некоем таком пространстве. Клаустрофобия такая. Люди, которые всю жизнь убивали, они вспоминают, как им было когда-то хорошо. И вот это "хорошо" все время заканчивается каким-то обломом таким внутренним. И во время репитиции в жизни мое тело меняется действительно. Я вот, например, даже сейчас с тобой разговариваю, но у меня почему-то внутренне постоянно, даже не то что как бы он подумал, а у меня автоматически даже идет, как бы он действительно думал сейчас. У меня постоянно идет работа с этим образом. У меня такое ощущение, что он постоянно со мной. Как тень моя. Причем этих теней может быть много. Одна какая-то из них доминирует над другими, и ты постоянно работаешь с тенями, на самом деле. Такое ощущение, что они постоянно с тобой. Можно подумать, что человек сошел с ума. Я очень часто вижу актеров, которые идут и, сами того не замечая, разговаривают вслух. Например, у меня в детстве такое было и до сих пор осталось такое, что я иду и я могу, например, себе представить в уме, как я дерусь, и я непроизвольно начинаю уворачиваться от пустоты. А потом я думаю: что я делаю? Или еще что-то. То есть я настолько представляю это, что я начинаю с ним работать. Для меня воображаемый мир становится реальным. Зато когда ты заканчиваешь репетицию, - ты что-то из себя выпустил. После премьеры у меня лично почему-то происходит какое-то облегчение: всё!
    В.: Я с этим тоже не раз сталкивался. Почему так происходит? В чем магия премьеры, в таком случае? Почему на репетиции ты еще тащишь за собой эти хвосты, а на премьере происходит катарсис? Чем репетиция в этом случае отличается от премьеры?
    П.Ю.: Премьера - это как некая финальная точка. Потому что чисто психологически ты себе сказал, что, например, пятнадцатого апреля у тебя эта бодяга закончится, старик. Ты как-то заякорил себя просто. То есть ты болеешь до пятнадцатого. Мы сами себя программируем на болезнь: "Кажется, я заболеваю, наверное, болеть буду две недели". И болеешь, как правило, две недели. Это ты сам себя программируешь. И потом ты ставишь точку, и все. Очень плохо, когда премьера переносится, переносится. А еще хуже, когда она не получилась. Тогда ты начинаешь очень сильно болеть. Ты мучаешься этим. Зато когда потом ты уже играешь эти спектакли, у тебя это состояние возвращается, причем, после того, как ты зашел в театр, сразу же попадаешь в него. И сразу же уходит практически, если ты закончил. Во всяком случае, это пока у меня так. Я знаю актеров, которые играют серьезные роли, - им очень тяжело переключаться. Это действительно тяжело.
    В.: Скажи, пожалуйста, вот есть такой термин, который не только я употребляю, но, в том числе и многие режиссеры - Марк Захаров, например - "поток сознания". В процессе спектакля в зале возникают разные потоки сознания. Как это переживается?
    П.Ю.: Я так, понимаю, что ты имеешь в виду: есть спектакль, в нем так или иначе что-то происходит, некие такие волны, эти волны передаются зрителям, соответственно, зрители на них реагируют. И вопрос заключается, как я, будучи на сцене, реагирую на эти волны?
    В.: Да.
    П.Ю.: Я на них не реагирую. Я в них просто живу. Я очень плавно просто иду. Если я нахожусь, как Захаров говорит, в потоке сознания, либо, как говорит, мой мастер, - это одно и то же, нахожусь в сквозном действии, то мне эти потоки только помогают. Я, например, прожил сегодня день, сегодня что со мной произошло? Да миллион событий произошло. Но я сижу перед тобой в добром здравии. Понимаешь? Я нахожусь в сквозном действии, я живу, я знал, например, что вечером должен быть у тебя, я думал об этом. Все, что со мной происходило - я просто лавировал, я все время через себя это пропускал, я не был железным. Я не дожил бы до вечера. Потому что спектакль - это сжатая жизнь на самом деле. И если она сжата, то это энергия очень большей концентрации. Надо уметь ее пропускать через себя, надо уметь переключаться. Очень важно для актера уметь переключаться.
    В.: Как?
    П.Ю.: Сначала этому очень тупо учат в институте. В течение двух лет проводятся разные тренинги: холод, жара, снег, дождь. Просто на физиологических уровнях. Надо научиться быстро реагировать. Реакцию развиваешь, грубо говоря. Потом жонглируешь, начинаешь петь. Поешь, ногой стучишь. Ну, - это цирк. Это - тренинг на самом деле. Для меня тренинг очень сильно связан с цирком. Это высшая такая точка, когда человек умеет переключаться бесконечно много в одну секунду практически.
    В.: То есть неограниченный объем внимания.
    П.Ю.: Вообще неограниченный, да. Это надо уметь воспринимать все в любой момент. Но самое интересное... Ну, это один уровень воспринимать - просто данное. Например, сейчас, я, Паша, сижу, хлопнула дверь, я отреагировал. А если ты герой? Как бы герой на это отреагировал? Ты же не можешь заранее спрогнозировать? Например, мы часто играем. И бывает так, что - бац! - потух свет, например. У нас бывает, допустим, в театре - выключают свет случайно. Пробки вылетают. Ты играешь Чехова, или, "Венецианку" играешь, - сюжет 16-го века, и вдруг - какой-то там свет... Реакцию на это ты не можешь спланировать. И как на это реагирует твой герой? Вот я сейчас на это не могу сказать, как он реагирует. Потому что если я тебе скажу, это значит, я запланировал, сам себе придумал. Это уже неправильно, это от ума. Для меня это, как говорил, Кастанеда, то, что называется нагвалем. Я не знаю, что это будет, понимаешь? Просто не знаю. С одной стороны, это, конечно же, спонтанность, но спонтанность не твоя личная, а спонтанность образа. Наверное, так.
    В.: Бывают же моменты, когда ты... Идет непрерывная обратная связь с залом, да? И совершенно грубо - не говоря уже о тонких реакциях - бывают грубые моменты, когда ты играешь что-то трагическое в данный момент, момент у тебя трагический, а кто-то из зала ржет. Может быть, совпадение, может быть, еще что-то... Или зал начинает как-то не так реагировать, как должно к этому сюжету. Сбивается ли что-то в тебе? Ведь ты же на обратной связи все время находишься.
    П.Ю.: Я понял, да.
    В.: Как удается выходить из этого? Или, например, ты играешь драматический момент, и никакого отклика. Как в пустоту. Зрители не чувствуют. Что в этом случае происходит?
    П.Ю.: Если говорить о театре, то на самом деле, как бы там мы ни стремились к какой-то импровизации, еще чему-то, это все-таки практически очень четко выстроенные мизансцены, на самом-то деле. Потому что это все-таки сжатые формы - полтора часа. Ты не можешь себе позволить произносить монолог два часа, если у тебя спектакль два часа. Это все очень жестко. И если такая ситуация происходит, что ты играешь и там, где должны, грубо говоря, плакать, ну, хотя бы не плакать, но слушать, начи...
    Продолжение на следующей странцие...

    << | <     | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 |     > | >>





     
     
    Разработка
    Numen.ru