КЛУБ ИЩУЩИХ ИСТИНУ
 
ДОБАВИТЬ САЙТ | В избранное | Сделать стартовой | Контакты

 

НАШ КЛУБ

ВОЗМОЖНОСТИ

ЛУЧШИЕ ССЫЛКИ

ПАРТНЕРЫ


Реклама на сайте!

































































































































































































































  •  
    МИСТИКИ И МАГИ ТИБЕТА

    Вернуться в раздел "Магия"

    Мистики и маги Тибета
    Автор: Александра Давид-Неэль
    << | <     | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 |     > | >>

    Место спонсора для этого раздела свободно.
    Прямая ссылка на этом месте и во всех текстах этого раздела.
    По всем вопросам обращаться сюда.


    ной и унылой местности на северном склоне горы над озером Мо-тетонг. Очень просторной пещере постепенно приросшие к ней пристройки придавали вид маленькой крепости. Теперешний обитатель пещеры унаследовал ее от своего учителя, когда-то, в свою очередь, заступившего вместо собственного духовного отца. Благодаря преемственности трех поколений лам-магов, в этой обители скопилось достаточно предметов комфорта - подношений местных жителей - чтобы сделать жизнь отшельника достаточно приятной. Я рассуждаю, разумеется, с точки зрения тибетца, привыкающего с юного возраста жить возле какого-либо анахорета.
    Мой гостеприимный хозяин за пределами пещеры никогда ничего не видел. Его учитель прожил в ней более тридцати лет. Он сам замуровался в ней на следующий день после смерти своего наставника. Под словом "замуровался" нужно понимать следующее: в пещеру-крепость можно было попадать только через единственную дверь. Сам лама никогда к этой двери не приближался. Две нижние комнаты, устроенные под скалой, выходили на внутренний двор, огороженный со стороны обрыва сложенной из выветренных камней стеной, совершенно заслоняющей обзор. Наверх в личное помещение ламы вела приставная лестница с люком. Его комната тоже выходила на огороженную стенами небольшую террасу, где затворник мог немного размяться или посидеть на солнышке, оставаясь невидимым снаружи и сам ничего не видя, кроме неба над головой. Лама вел такой образ жизни вот уже пятнадцать лет. К затворничеству - не слишком строгому, так как он позволял себе принимать посетителей, - отшельник для умерщвления плоти добавил правило никогда не ложиться спать, т.е. он проводил ночь в "гамтис" (четырехугольный ящик) и дремал в нем, сидя, скрестив ноги.
    После нескольких интересных бесед с гомтшеном мы с ним расстались. К этому времени я уже получила через сиккимских крестьян письмо от английского резидента, предписывавшего мне покинуть Тибет. Этому предписанию я тогда не подчинилась, желая закончить свое путешествие, как я его задумала. Но теперь мои странствия близились к концу. Я предвидела последствия длительного пребывания на запретной территории, и теперь сама собиралась покинуть Гималаи. Новое письмо, извещавшее о моем изгнании из Сиккима, нагнало меня уже на пути в Индию.

    Глава 3

    Знаменитый тибетский монастырь Кум-Бум. - Монастырская жизнь. - Высшее образование у ламаистов. - Волшебное дерево. - "Живые Будды".

    Спускаясь по горным дорогам из Жигатзе, я снова пересекла Гималаи. С сожалением расставалась я с очарованной страной, где несколько лет вела такое фантастически- пленительное существование. Я понимала, что из этого преддверия Тибета мне едва ли удалось хотя бы мельком заглянуть в его "святая святых" со всеми его своеобразными учениями и удивительными событиями, тщательно скрываемыми от непосвященных мистическими общинами необъятной Страны Снегов. Во время моего пребывания в Жигатзе мне открылся схоластический Тибет с огромными библиотеками, монастырскими университетами, учеными. Сколько еще остается узнать, а я уезжаю!
    Жизнь в Бирме. Уединение в горах Сагэна у "Каматангов" (монахов-созерцателей) - самой суровой из всех буддистских сект.
    Пребывание в Японии среди глубокой тишины Тофокю-жи, монастыря секты Зен. В этом монастыре в течение многих столетий сосредоточена вся духовная аристократия страны.
    Пребывание в Корее, в Панья-ан (монастырь мудрости) - уединенном, затерянном среди лесов убежище, где несколько пустынников-мыслителей ведут тихое, суровое и незаметное существование. Когда я туда явилась с просьбой принять меня на время в их общину, проливные дожди совсем размыли дорогу. Я застала монахов Панья-ан за ремонтом повреждений. Молодой монах, сопровождавший меня с поручением рекомендовать меня от лица своего настоятеля, остановился перед одним из работавших, покрытым, как и все, с ног до головы грязью, монахе и, склонившись перед ним в глубоком поклоне, сказал несколько слов. "Землекоп" облокотился на лопату, с секунду внимательно меня рассматривал, затем кивнул в знак согласия головой и снова принялся копать, не обращая больше на меня ни малейшего внимания.
    - Это настоятель, - объяснил проводник, - он соглашается вас принять.
    На следующий день мне отвели пустую келью. Расстеленное на полу одеяло служило мне ложем, а чемодан - столом. Ионгден разделял с одним послушником, своим сверстником, помещение, так же скупо меблированное, как и моя келья.
    Распорядок дня был следующим: восемь часов медитации, разделенных на 4 периода, восемь часов занятий и физической работы, восемь часов на принятие пищи, сон и развлечения. Развлекался каждый по собственному вкусу и разумению. Каждое утро около трех часов один из монахов обходил монастырь, стуком деревянной колотушки пробуждая других монахов ото сна, и все отправлялись в зал собраний, где рассаживались лицом к стене для двухчасовой медитации. Суровость монастырского устава выражалась и в скудной пище: рис и немного вареных овощей. Часто последние отсутствовали и вся трапеза состояла из одного риса. Молчание уставом не предусматривалось, как у траппистов, но монахи только изредка обменивались отрывистыми фразами. Они не испытывали необходимости в разговорах и не расточали энергии на внешнее проявление чувств. Мысли их были сосредоточены на глубоких истинах, а взор обращен на созерцание внутренней сущности, как на изображениях Будды.
    Затем следует жизнь в Пекине, так далеко от квартала для иностранцев, что визит к ним составляет настоящее путешествие. Потом я жила в монастыре Пей-линг-ссе, бывшем императорском дворце.
    И вот я снова отправляюсь в неодолимо влекущий меня край. Уже много лет мечтаю я о монастыре Кум-Бум, совсем не рассчитывая туда попасть. Но теперь это путешествие решено. Нужно пересечь весь Китай до его западной границы. Я присоединяюсь к каравану, состоящему из двух лам-тюльку,* (*Которых иностранцы ошибочно называют "живые Будды". - Прим.авт.) возвращающихся на родину со своими свитами, китайского купца из далекой провинции Кан-су и нескольких безвестных путешественников, желающих совершить переход по беспокойной стране под защитой большого каравана.
    Чрезвычайно красочное путешествие, мои спутники уже сами по себе представляют обширный, полный сюрпризов, материал для наблюдений. В один прекрасный день огромный начальник каравана приглашает на постоялый двор, где мы отдыхаем, китайских гетер. Малютки в шароварах из светло-зеленого атласа и розовых курточках входят в помещение, занимаемое гигантом-ламой, словно семейство мальчиков-с-пальчиков к свирепому людоеду-великану. Лама женатый человек, "нгагпа", то есть, принадлежит к секте весьма свободомыслящих магов, имеющих весьма отдаленное отношение к духовному сословию. При открытых дверях происходит оглушительная ожесточенная торговля. Условия, предлагаемые этим дикарем, одновременно циничные и наивные, переводит на китайский язык невозмутимый толмач - секретарь ламы. Сделка заключена за пять пиастров, и одна из крошек-куколок остается на ночь у простака-великана, отпускающего ее только в десять часов утра.
    В другой раз тот же лама затевает ссору с китайским офицером. На постоялый двор врываются вооруженные солдаты, прибежавшие с соседнего поста. Лама зовет своих слуг. Слуги хватаются за ружья. Хозяин гостиницы падает мне в ноги, умоляя вмешаться и не допустить кровопролития. С помощью говорящего по-тибетски попутчика-купца убеждаю солдат, что ниже их достоинства обращать внимание на дикарей из "страны трав". Потом внушаю воинственному ламе: человеку его звания не пристало связываться с простыми солдатами. Мир восстановлен.
    Мне приходится познакомиться с гражданской войной и с разбоем. В качестве добровольной сестры милосердия пытаюсь ухаживать за лишенными всякой помощи ранеными. Однажды утром моим взорам предстал букет из отрубленных голов, подвешенных над дверью нашей харчевни. Этот букет служит источником вдохновения для моего невозмутимого сына, излагающего по этому поводу некоторые философские соображения о смерти. Продвигаться дальше по дороге немыслимо. Всюду на пути идут сражения. Надеюсь избежать неприятных встреч, направившись в сторону Тунгсшоу. На следующий день после нашего прибытия Тунгсшоу подвергается осаде. Наблюдаю штурм города, взобравшись на приставную лестницу, и смотрю, как осажденные на земляных укреплениях забрасывают нападающих градом камней. Мне кажется, будто я вижу одну из очень старых картин, изображающих войну давно минувших времен. Нам удается бежать во время грозы, когда "армия" спасается от дождя в укрытиях; после этого следует ночной переход. Река. Переправившись через нее, мы будем в безопасности; взываем к перевозчику на пароме. В ответ в нас стреляют с противоположного берега.
    Забавное воспоминание о чае у губернатора Шаньси. Город окружен неприятелем. Чай подают солдаты с револьверами за поясом, с ружьями за спиной, готовые отразить ожидаемую с минуты на минуту атаку. Несмотря ни на что, гости беседуют спокойно, с обходительной и внешне безмятежной учтивостью, отличающей старинное китайское воспитание. Мы обсуждаем философские проблемы. Один из чиновников превосходно говорит по-французски и служит мне переводчиком. Каковы бы ни были чувства, волнующие в данный момент губернатора и его приближенных, на их лицах они не отражаются. Это беседа ученых. Обмениваясь изысканными мыслями, они бесстрастно наслаждаются изящной игрой ума. Как тонка, как восхитительна, несмотря на все свои недостатки, китайская раса!
    В конце концов, мне удается уйти из зоны военных действий. Я в Амдо и занимаю на территории монастыря Кум-Бум маленький домик при дворце ламы Пегиай... Моя тибетская жизнь возобновляется.

    * * *

    Хвала тебе, о Будда!
    На языке богов,
    На языке нагов, демонов и людей,
    На языке всех существ вселенной
    Я возвещаю истину!

    Стоя на террасе, крыше общей молельни, несколько юношей, каждый с раковинообразной трубой, возглашают эту священную формулу и одинаковым движением все сразу подносят к губам инструменты. Раздается необычный воющий звук. Трубные переливы последовательно вздымаются и снова низвергаются, как волны морского прибоя, разбрызгиваясь и долго бурля над спящим монастырем. Еще ночь. Безмолвный гомпа множеством своих низеньких выступающих из мрака домиков похож на некрополь, а силуэты музыкантов, облаченных в ламаистские тоги, на фоне звездного неба напоминают посланцев иных миров, сошедших с небес, чтобы пробудить мертвецов от вечного сна. Прерывные звуки замирают. В окнах дворцов монастырских сановников начинают мелькать огоньки. Из скромных жилищ младшего духовенства доносится хор голосов. Хлопают и скрипят двери, шум поспешных шагов гулко раздается на всех улицам монастырского города: ламы идут на утреннюю службу. Когда они появляются перед колоннадой молельни, небо бледнеет, занимается день. Монахи снимают войлочную обувь, оставляя ее снаружи беспорядочно разбросанной, и торопливо простираются ниц на самом пороге большого входа, или же на паперти, если они еще не монахи, а только послушники. Затем все спешат на свои места.
    В Кум-Бум и других больших монастырях часто собирается несколько тысяч монахов. Зловонная, растерзанная толпа. Среди лохмотьев и рубищ странно выделяются роскошные одеяния великих лам из золотой парчи и украшенные драгоценными каменьями плащи избранных руководителей гомпа. Масса стягов, подвешенных к потолку в галереях и прикрепленных к высоким опорным столбам, являют собравшимся великое множество изображений Будды и богов, а на покрывающих стены фресках, среди когорт других героев, красуются святые и демоны в угрожающих или благодушных позах. В глубине огромного помещения за несколькими рядами алтарных светильников мягко мерцают позолоченные статуи великих, давно преставившихся лам и усыпанные драгоценностями ковчеги из серебра и золота, хранящие их мумии или кремационный пепел. Устремив свои требовательные или повелительные взоры на монахов, подавляя их своим количеством, все эти существа, скульптурные, живописные или представленные материально собственными останками, удивительным образом расширяют рамки конгрегации: кажется, будто прародители и божества смешиваются с толпой монахов. Мистическая атмосфера окутывает людей и предметы, застилает дымкой тривиальные детали, идеализируя лица и позы. Собрание это являет собой зрелище, оставляющее неизгладимое впечатление даже у тех, кому хорошо известен низкий уровень умственного и духовного развития большинства присутствующих монахов. Все сидят по-восточному, скрестив ноги - сановники на тронах разной высоты, зависящей от ранга их обладателей, а вся масса низшего духовенства на длинных, покрытых коврами скамьях почти вровень с полом.
    Священные песнопения начинаются с глубокой низкой ноты в очень медленном темпе. Колокольчики, жалобные голоса гианлингов, оглушительные раскаты огромных труб, тамбурины всех размеров - от гигантских до крошечных, отмечают ритм хора и время от времени сопровождают пение.
    Для послушников-детей отведены места на концах скамеек возле дверей. Мальчики едва осмеливаются дышать. Они знают, что стоокий "четимпа" мгновенно подметит малейший шепот или игривый жест. Им внушает ужас бич, висящий у него под рукой на столбе возле его высокого трона. Это орудие воздействия предназначается не только для мальчиков: вся монашеская братия за исключением сановников и старцев рискует при случае с ним познакомиться. Мне довелось несколько раз быть свидетельницей бичеваний. Одно из них имело место в гомпа секты "Сакьяпа".
    В тот раз в молельне собралось около тысячи монахов, и, как обычно, звуки песнопений и музыки наполняли огромный зал своей суровой гармонией. Вдруг трое участников хора возымели неосторожность жестами сообщить что-то друг другу. Без сомнения, за спинами сидящих перед ними монахов, они были уверены в своей безопасности, думая, что главный надзиратель не сможет заметить взгляды и легкие движения рук, которыми они объяснялись. Но, должно быть, боги-покровители ламаистских молелен наделяют своих служителей сверхъестественной прозорливостью. Надзиратель видел все и сейчас же поднялся с места. Это был Кхампа колоссального роста с темной кожей. Стоя на ступенях своего трона, он казался бронзовой статуей. Величественным жестом сняв со столба бич, он, внушающей ужас поступью с грозным взглядом карающего небожителя, большими шагами пересек зал. Остановившись перед преступниками, он одним рывком поднял их за загривок одного за другим. Не было ни малейшей возможности избежать наказания. Покорившись своей участи, монахи пробрались через ряды собратьев и распростерлись ничком в проходе, прижав лоб к полу. Несколько звонких ударов бича легло на спину каждого провинившегося, и рослый блюститель порядка все с той же свирепой величавостью вернулся на свое место. Только нарушения правил поведения наказываются незамедлительно при всем честном народе. Кара за тяжелые проступки или за проступки, совершенные за пределами молельни, воздается в специальном месте и только после судебного дознания и решения, вынесенного монастырскими судебными органами.
    Священнодействие длится очень долго и прерывается интермедией, вызывающей оживленное одобрение всех монахов: подают чай. Еще кипящий, приправленный по тибетскому вкусу маслом и солью, чай приносят в больших деревянных чанах. Дежурные по раздаче несколько раз проходят по рядам, наполняя протягиваемые им чаши. Отправляясь на ассамблею, каждый монах должен запастись собственной чашей, которая обычно хранится под курткой. На ассамблеях не разрешают пользоваться чашами из фарфора или серебра. Монахи должны пить из простых деревянных чашек. В этом правиле можно усмотреть далекий отзвук обета бедности, бывшего обязательным для всех монахов при древнем буддизме. Но плутоватые монахи-ламы ловко обходят неугодные им правила устава. Чаши самых богатых лам, несомненно деревянные, но сделаны из редкостных древесных пород или из наростов на некоторых деревьях с прожилками, образующими красивый рисунок. Такие чашки стоят порой до 70 рупий (700 франков). В определенные дни к обычному чаю добавляют несколько горстей тсампы* (*Мука из поджаренной ржи. Основная пища тибетцев; имеет такое же значение, как хлеб в Европе. - Прим. авт.) и маленький кусочек масла. Иногда масло заменяется супом. В некоторых случаях даровое угощение состоит из чая, супа и кусочка вареного мяса. В это время происходит раздача денег. При этом монголы по щедрости намного превосходят тибетцев. Я бывала свидетельницей, как некоторые из них за одно посещение оставляли в Кум-Буме свыше десяти тысяч китайских долларов (китайский доллар был в то время почти что равен американскому).
    Члены братии особенно популярных монастырей часто получают приглашения на подобные банкеты, устраиваемые богатыми паломниками-мирянами или зажиточными ламами. Во время таких пиршеств переполненные кухни уже не вмещают гор тсампы и зашиваемых в бараньи желудки кусков масла. Их приходится складывать за дверями. Иногда больше сотни баранов попадает в гигантские котлы, где мог бы вариться суп для целой армии великанов-Гаргантюа.
    В Кум-Буме и других монастырях, мне, как женщине, запрещали принимать непосредственное участие в этих вечерах. Но, когда я хотела, мне всегда присылали полную миску самого лакомого блюда. Таким образом, я познакомилась с одним монгольским блюдом, состоящим из баранины, риса, китайских фиников, масла, сыра, кислого молока, жженого сахара, имбиря и различных пряностей, причем все варилось вместе в одном котле. И ламаистские шеф-повара потчевали меня не только этим образчиком своего искусства.
    И так изо дня в день, когда неумолимо брезжит пронизывающий зимний рассвет, и на заре теплого летнего утра - круглый год, совершается эта своеобразная заутреня в бесчисленных гомпа, разбросанных помимо Тибета по огромной территории Азии. Каждое утро мальчуганы, наряду со взрослыми, погружаются в странную духовную атмосферу, создаваемую смесью мистицизма, прожорливости и возбуждаемой денежными подачками алчности. Такое начало дня проливает свет на характер всего уклада монастырской жизни ламаистов. Тут снова соприкасаются разношерстные стремления, проявляющие свою истинную сущность во время ассамблеи: изощренная философия, торгашество, высокая духовность, неистовая погоня за грубыми плотскими наслаждениями. Все эти элементы переплетаются здесь так тесно, что напрасны были бы усилия выделить какой-нибудь из них в чистом виде. Послушники, воспитываемые среди самых противоположных влияний, поддаются тому или иному из них, в зависимости от врожденных склонностей и наставлений учителя.
    Религиозное воспитание в Тибете готовит небольшой избранный круг ученых, великое множество неповоротливых бездельников, любезных и веселых жизнелюбцев и живописных фанфаронов, небольшое число мистиков, живущих в беспрерывной медитации в уединенных убежищах в пустынях. Однако большинство представителей тибетского духовенства нельзя с уверенностью причислить к той или иной категории. В каждом из них таятся, по крайней мере, потенциально, все указанные свойства. Такую множественность личностей в одном человеке, по-видимому, нельзя считать отличительной чертой одних только тибетских лам, но в последних эта многоликость развита в потрясающей степени. По этой причине их поведение и речи бывают для стороннего наблюдателя неистощимым источником сюрпризов.
    Ламаистский вариант буддизма значительно отличается от буддизма Цейлона, Бирмы, Сиама и даже от буддизма, исповедуемого в Китае и Японии. Характер местности, избираемой тибетцами для постройки убежищ для братии, до некоторой степени созвучен своеобразному толкованию буддийской доктрины в Тибете. Тибетские монастыри, расположенные на горных вершинах, открытых всем ветрам вселенной, имеют воинственный облик. Кажется, будто они бросают вызов невидимым врагам во все четыре конца света. В то же время, гомпа, ютящиеся в пустынных высокогорных долинах внушают тревожное представление о таинственных зловещих лабораториях, оккультизме и черной магии. Такая двойственность в какой-то мере соответствует реальности. Хотя уже давно мысли большинства монахов всех рангов направлены на занятие торговлей или на другие тривиальные заботы, монастыри в эпоху своего возникновения создавались не для людей с таким прозаическим мировоззрением. Покорение дорогой ценой доступного восприятию человека потустороннего мира, приобретение опыта чистого разума, занятия магией, подчинение оккультных сил - вот цели, для достижения которых воздвигались среди облаков эти крепости и возникали загадочные, затерянные в горных лабиринтах селения.
    В наши дни приходится, тем не менее, искать магов и мистиков за пределами монастыря. Спасаясь от насыщенной мирскими интересами монастырской атмосферы, они переселились в далекие, трудно доступные места. Розыски приютов уединений некоторых отшельников по сложности не уступают исследованиям настоящих научных экспедиций. И все же, за немногими исключениями, все анахореты начинают свой путь в качестве обычных послушников в одной из монашеских общин.
    Мальчиков, предназначенных родителями для духовной карьеры, уже в возрасте восьми лет отводят в какой-нибудь монастырь и отдают на попечение монаха, связанного с семьей родственными узами или состоящего в дружеских отношениях с его отцом. Обычно опекун ребенка становится первым, а очень часто и последним его учителем. Богатые родители, имеющие средства оплачивать уроки ученого монаха, часто помещают ребенка к одному из них в качестве пансионера, или, по крайней мере, договариваются, чтобы мальчик регулярно брал у него уроки. Иногда учеников, особенно мальчиков знатного происхождения, принимают в дом какого-нибудь сановника культа, и тот более или менее добросовестно руководит их занятиями. Молодых послушников содержат родители, посылающие опекунам припасы: главным образом масло, чай, мясо. Помимо основных продуктов питания, состоятельные тибетцы присылают своим сыновьям лакомства: сыр, сушеное мясо, сушеные фрукты, сахар, пироги на патоке и т.д. Подобные драгоценные подарки натурой имеют большое значение в жизни маленьких монахов. Счастливчик, получивший посылку, может производить различные обмены и покупать услуги своих бедных, но чревоугодливых товарищей за горсть твердых как камень абрикосов или несколько крошечных кусочков сушеной баранины. Детям бедняков платить за учение нечем, и они идут в "гейоги" (добродетельные слуги), т.е. оплачивают уроки работой у опекуна в качестве слуги. Само собой разумеется, занятия в последних случаях имеют место редко и бывают непродолжительными. Учитель часто совсем или почти совсем неграмотный, в состоянии научить поступивших к нему в учение мальчиков только повторениям наизусть отрывков священных текстов, которые он к тому же потрясающим образом искажает и смысла которых совсем не понимает. Многие гейоги совсем ничему не учатся. Это происходит не потому, что черная работа поглощает все их силы и время, но по естественному в ребяческом возрасте равнодушию к наукам. Учиться их никто не заставляет, и мальчики проводят все свободное время в играх с такими же неимущими товарищами.
    Как только послушника приняли в монастырь, он, сколько бы ему ни было лет, начинает получать положенную часть монастырских доходов* (*Доходы от урожаев монастырских угодий и от скотоводства реализуются светскими арендаторами. Три государственных монастыря Сера, Галден и Депюнг, расположенные вблизи Лхасы, и еще несколько монастырей получают, кроме того, ежегодную субсидию от правительства. Наконец, все монастыри занимаются торговлей через финансируемых ими посредников-купцов или же непосредственно через чиновников-монахов, выборных членов монастырской братии. Этим монахам поручается управление всем монастырским хозяйством. - Прим.авт.) и доброхотных даяний благочестивых прихожан.
    Если с возрастом у мальчика пробуждается склонность к науке, ему не возбраняется поступить в одну из четырех высших школ, существующих при каждом крупном тибетском монастыре. Послушникам небольших монастырей, где нет школ, нетрудно получить разрешение пойти учиться в другое место. Программа монастырского образования ламаистов следующая: философия и метафизика - преподается в школе Тсен Гнид; ритуал (богослужение), магия и астрология - в школе Гиюд; медицина в школе Мен; священное писание и монастырский устав - в школе До. Грамматике, арифметике и другим наукам обучают частные преподаватели вне школы.
    В определенные дни студенты-философы проводят публичные диспуты. Ученый спор сопровождается ритуальными жестами, оживляющими его самым забавным образом. Существуют своеобразные способы, задавая вопросы вращать на руке свои длинные четки, хлопать в ладоши и притоптывать ногой. Есть и другие, тоже скрупулезно соблюдаемые оттенки движений, например, подпрыгивать, задавая вопросы или отвечая оппоненту. Таким образом, несмотря на то, что тирады противников чаще всего заимствованы из трудов классиков и делают честь главным образом памяти цитирующего их философа, все-таки жестикуляции и антраша полемизирующих сторон создают иллюзию горячей дискуссии. Во время торжественных соревнований в красноречии монах, объявленный победителем, совершает триумфальный круг верхом на плечах побежденного противника.
    Из сказанного не следует делать, однако, вывод, будто все представители ламаистской философской школы простые начетчики. Среди них встречаются выдающиеся ученые и тонкие мыслители. Хотя они и могут часами цитировать выдержки из бесчисленных произведений, но в то же время, умеют обсуждать смысл их и излагать выводы собственных размышлений.
    Школа магии почти повсеместно самое богатое из монастырских схоластических заведений, а ее ученые "гиюд-па" пользуются глубоким уважением. На них возлагается обязанность охранять свой гомпа, отводить от него бедствия и обеспечивать благоденствие. Представители двух больших школ "гиюд" в Лхасе исполняют аналогичные обязанности по отношению ко всему государству и его владыке, Далай-ламе. В функции "гиюд-па" входит также поклонение и служение туземным богам и демонам. Благосклонность или нейтралитет последних покупают взамен обязательства постоянно им служить и удовлетворять все их потребности. Наконец, опять-таки "гиют-па" должен своим магическим искусством удерживать в заточении свирепые и злокозненные создания, если с ними невозможно столковаться никакими другими средствами.
    Хотя за неимением другого слова в нашем языке нам приходится именовать гомпа монастырями, трудно найти какое-нибудь сходство между гомпа и христианскими монастырями, за исключением соблюдаемого монахами обета безбрачия и общей монастырской собственности. В отношении обета безбрачия следует оговориться: только одна реформированная секта гелугпа - в просторечии секта "желтых колпаков" - предписывает безбрачие всем своим монахам. В сектах "красных колпаков" безбрачие обязательно только для гелонгов, т.е. для монахов, получивших высшую степень посвящения. Женатые ламы имеют для себя и своих семей жилище за пределами монастыря. Кроме того, им отводят помещение и в монастыре, где они живут во время религиозных праздников или же, когда испытывают потребность уединиться на некоторое время для медитации, или совершения религиозных обрядов. Женщинам запрещается сожительствовать со своими мужьями в монастыре.
    Назначение ламаистских монастырей - давать приют людям, преследующим цели духовного порядка. Эти цели весьма неопределенные, неодинаковы и необязательны для всех обитателей монастыря. Чаяния каждого монаха - низменные или высокие - составляют его тайну; ему предоставлена полная свобода добиваться осуществления своих целей какими ему будет угодно средствами. Единственные действующие в гомпа общие правила относятся к порядку и внешней благопристойности, обязательными как в монастыре, так и за пределами его, а также к регулярному посещению собраний. Последние обособлены от священнодействий, когда каждый из участников рассчитывает извлечь какую-нибудь выгоду духовного или материального порядка. Тут обитатели гомпа просто сходятся в зале ассамблей прослушать объяснения от лица властей предержащих о распорядке дня, а затем все читают или наизусть повторяют отрывки священных текстов. Считается, что подобные декламации имеют силу предотвращать бедствия, эпидемии; привлекать благоденствие. Поэтому такое чтение предписывается совершенно официально, как способствующее процветанию страны, ее монарха и благотворителей монастыря. Что касается ритуальных церемоний, то они тоже отправляются в целях, совершенно чуждых личным интересам священнослужителей. Тибетцы верят даже, что священнодействующий не может извлечь из отправляемого им обряда ни малейшей выгоды, и самые ловкие из "гиюд-па", желая обеспечить благотворное действие церемонии лично для себя, прибегают к помощи товарища.
    Поскольку совершение магических обрядов, наоборот, преследует личные цели, медитации и мистические упражнения совершаются в индивидуальном порядке. За исключением духовного руководителя никто не смеет вмешиваться. Тем более, никто не имеет права требовать от монаха-ламаиста отчета о его религиозных или философских воззрениях. Он может исповедовать какое угодно учение, даже быть абсолютно неверующим - это его сугубо личное дело.
    В тибетских монастырях нет ни храмов, ни часовен. Монастырские "лхакланги" (дома богов) просто считаются частными жилищами богов или исторических героев. Всякий желающий может нанести визит вежливости скульптурным изображениям божественных особ. Он зажигает перед ними светильники или сжигает в их честь благовония. Затем, отдав троекратный поклон, удаляется. Во время таких мимолетных аудиенций посетители часто испрашивают себе милостей. Однако некоторые ограничиваются только выражениями почтения совершенно бескорыстно и ни о чем не просят. Перед изображением Будды вообще никогда ни о чем не просят, потому что Будда переселился за пределы мира желаний, вернее, за пределы всех миров. Но все же посетители дают обеты, выражают свои чаяния, принимают решения. Например, гость мысленно произносит: "Ах, хорошо было бы в этой жизни или в дальнейших моих существованиях иметь много денег, чтобы раздавать щедрую милостыню и сделать многих счастливыми". Или же: "О, если бы я мог вполне постигнуть учение Будды и жить по его законам и заповедям!". Тех, кто, вознеся ритуальным жестом маленький зажженный светильник перед статуей Будды, жаждет только духовного просветления, гораздо больше, чем думают. Пусть они часто не делают никаких усилий, чтобы достичь его, все же мистический идеал спасения через познание продолжает жить среди тибетцев.
    Полная духовная свобода, предоставленная монахам-ламаистам, сочетается почти с такой же материальной самостоятельностью. Члены монастырской братии не живут общиной. Каждый живет отдельно в своем доме или отведенном для него помещении и на собственные средства. Добровольная бедность, обязательная когда-то для последователей древнего буддизма, уставом не предписывается. Я уверена даже, что лама, давший обет бедности, встретил бы всеобщее порицание. Одни только отшельники могут позволить себе подобную эксцентричность. И все-таки, идеал полного отречения в том смысле, как его понимает Индия (и может быть одна только Индия), не совсем чужд и тибетцам: они вполне сознают его величие и всегда готовы отдать ему должное.* (*Анахорет и поэт Милареспа (XI век), самый популярный тибетский святой, служит тому примером. - Прим.авт.) Предания о "сыновьях из хороших семейств", променявших богатство и роскошь на жизнь нищего-подвижника, и более конкретно - историю Будды, бежавшего с трона махараджи, - всегда находят благоговейных и неподдельно восхищенных слушателей. Но такие истории о делах давно минувших дней кажутся им сказаниями о мире ином, не имеющем ни малейшего отношения к миру, в котором живут их высокочтимые пышные ламы.
    Можно получить посвящение в тот или иной монашеский сан, не поступая в монастырь, но такие случаи бывают редко и только тогда, когда возраст кандидата в отшельники позволяет ему избрать свой путь самостоятельно.
    Прием в монастырь не дает права на даровое жилище. Каждому монаху приходится покупать или строить себе дом, если только он не унаследовал жилища от своего родственника или учителя. Монахи, не имеющие средств стать домовладельцами, снимают одну или две комнаты в доме более зажиточного товарища. Небогатые ученики и старые бедные монахи чаще всего живут из милости в больших домах богатых лам. Самые неимущие, нуждающиеся не только в кровле, но и в хлебе насущном, нанимаются в услужение к великим ламам или выпрашивают для себя место в конторах или у выборных чиновников гомпа. Их благосостояние зависит от их собственных талантов. Одни могут выполнять обязанности редакторов, конторщиков, помощников счетоводов; другие работают поварами и конюхами. Счастливцам, попавшим в управляющие к какому-нибудь тюльку, часто удается составить большое состояние. Ученые монахи из бедняков зарабатывают на жизнь преподаванием. Имеющие талант художника пишут картины на религиозные сюжеты. Занятие это вполне почтенное и немногие монастырские школы изящных искусств привлекают множество учеников. Положение монахов, живущих у зажиточных лам или богачей-мирян, тоже считается выгодным. И, наконец, свободная профессия прорицателей и астрологов, - составление гороскопов, отправление религиозных обрядов в частных домах - постоянные источники доходов для трапа, добывающего средства к существованию собственным трудом.
    Ламы-эскулапы делают завидную карьеру, если их искусство доказано исцелением от тяжелых недугов знатных особ. Впрочем, профессия доктора достаточно прибыльная даже при самых незначительных успехах на медицинском поприще.
    Однако, коммерция кажется многим монахам самой привлекательной из всех профессий. Большинство послушников, войдя в возраст и не испытывая никаких склонностей к монашеству и к науке, пытают счастье в торговле. Если завести собственное дело им не по средствам, они нанимаются к купцам в качестве секретарей, кассиров, агентов и даже простых слуг. Некоторые торговые сделки разрешается заключать в монастырях. Но трапа, ведущим действительно крупные торговые операции, администрация монастыря по их просьбе предоставляет отпуск, даже на несколько лет, так что они могут сопровождать свои караваны и открывать торговые конторы, где им заблагорассудится.
    Все монастыри ведут крупную торговлю, продавая или обменивая продукцию своих владений. К барышам присоединяется доход от больших "сборов доброхотных подаяний", именуемых "карткик". Одни сборы производятся через правильные промежутки времени, другие же эпизодически. Небольшие монастыри просто командируют кого-нибудь из монахов для взимания подаяния с жителей окрестных селений. Но в крупных монастырях "карткик" приобретает размеры настоящих экспедиций. Группы трапа, часто под предводительством сановников-монахов, идут из Тибета до самой Монголии, находясь в пути долгие месяцы и возвращаются подобно победоносной рати древних времен, подгоняя перед собой тысячные табуны лошадей и гурты домашнего скота, навьюченного разнообразными приношениями верующих.
    Существует оригинальный обычай взаимообразно доверять какому-нибудь монастырскому чиновнику некоторую сумму денег или партию товаров на определенное время, часто на три года. Чиновник должен пустить вверенный ему капитал в оборот таким образом, чтобы прибыль позволила ему покрыть различные заранее обусловленные затраты: например, он должен будет поставлять масло для заправки светильников какого-нибудь храма или устроить определенное число трапез для братии гомпа, или же ему придется взять на себя расходы по ремонту монастырских зданий, приему гостей, содержанию лошадей или что-нибудь другое, а по истечении срока займа он обязан вернуть капитал сполна. Ссуду, полученную скоропортящимися товарами, он должен возвратить таким же количеством однотипных товаров. Если удача ему улыбнулась и прибыль превышает сумму обязательных по договору расходов, его счастье: остаток идет в его пользу. Но если ему не повезло, он обязан возместить недостающую сумму из собственных средств, так как основной капитал, переходя из рук в руки, должен в любом случае оставаться неизменным.
    Управление большим монастырем так же сложно, как большим городом. Помимо населяющей гомпа многотысячной монашеской братии, монастырь распространяет свое покровительство на полчища арендаторов-полурабов, но зато он властен также творить над ними суд и расправу. На избираемых монастырским советом чиновников возложено вершение всех мирских дел. Они справляются с ними с помощью штата конторщиков и небольшого отряда полицейских.
    Об этим стражах порядка, "добдобах", нужно сказать несколько слов особо. Их вербуют среди неграмотных наглых силачей с умственными способностями солдафонов, попавших в монастырь по воле родительской еще мальчишками, между тем как самым подходящим для них местом была бы казарма. Отважные бессознательно звериной отвагой, эти хвастливые бездельники вечно затевают какие-нибудь склоки или скверные проделки. Их форменным самовольно присвоенным мундиром считают обильно покрывающую их грязь. Доблестные витязи эти никогда не моются, по их мнению, чистых храбрецов не бывает, и грязь - отличительный признак героев. Но этого мало, они натирают себе кожу жирной сажей, налипающей на дно кастрюль, до тех пор, пока не превратятся в настоящих негров. Добдоб часто разгуливает в лохмотьях, но это результат его собственных ухищрений: он сам кромсает монашеское одеяние, стремясь придать еще больше свирепости своему и без того ужасному облику. Когда ему приходится надеть новое платье, он, прежде всего, стремиться получше его запачкать, этого требует традиция. Как бы дорого ни стоила ткань одежды, добдоб разминает в своих грязных руках масло и намазывает его густым слоем на обновку. Высшая степень элегантности для этих джентльменов состоит в том, чтобы регулярной пропиткой жиром довести свою одежду до такого состояния, при котором она приобретает темный бархатистый налет и стоит не сгибаясь, как железные доспехи.

    Чудесное дерево Тсонг-Кхапа

    Монастырь Кум-Бум обязан своим названием и своей славой одному волшебному дереву. Я заимствую обстоятельное повествование об этом из летописей Кум-Бум.
    В 1555 г. в Амдо, на северо-востоке Тибета, где высится теперь монастырь Кум-Бум, родился реформатор Тсонг-Кхапа основатель секты Гелуг-па. Вскоре после его рождения лама Дубтшен Карма Дорджи предсказал младенцу необыкновенную судьбу и рекомендовал содержать место его появления на свет в безупречной чистоте. Немного позже здесь выросло дерево. Следует напомнить, что даже теперь почти во всех домах Амдо полы глинобитные, а туземцы спят на подушках или коврах, расстеленных прямо на земле. Это обстоятельство делает понятным предание о зарождении дерева из крови, потерянной роженицей во время родов и разрезания пуповины. Сперва на листьях молодого деревца не было заметно никакого рисунка, но чудесное происхождение сделало его в некоторой степени предметом поклонения. Один монах построил себе по соседству с ним хижину и этим заложил начало большому и богатому монастырю.
    С тех пор прошло много лет. Тсонг-Кхапа начал уже проводить свои реформы. Его мать давно не видела сына и, соскучившись, послала ему письмо, призывая вернуться на родину. Тсонг-Кхапа был в это время в центральном Тибете. В процессе мистической медитации ему стало ясно, что ехать в Амдо не нужно, и он ограничился письмом к матери. Вместе с письмом он передал посланцу две копии своего портрета - один для матери, другой для сестры, - а также изображение Гиалва Сенге (обычно его именуют Жампейон, его санскритское имя - Манджусри), покровителя наук, ученых и красноречия; и несколько изображений Демтшога (его наименование на санскрите - Самбара), божества тантрического пантеона. В тот момент, когда гонец передавал подарки семье великого реформатора, последний, применив на расстоянии свою магическую силу, заставил божественные изображения появиться на листьях чудесного дерева. Писание (откуда я и почерпнула эти сведения) гласит: отпечатки были настолько совершенны, что даже самый искусный художник не сумел бы сделать лучше. Помимо изображений на листьях, на ветвях и коре проступили другие отпечатки и "шесть писаний" то есть, шестисложная формула "ом мани падме хум". Вот это чудо и дало название монастырю: "Кум-Бум" означает "сто тысяч образов".
    В описании своего путешествия Юк и Габе утверждают, будто видели слова "ом мани падме хум" на листьях и стволе дерева. Они утверждают, что на молодых листочках и под корой, там, где кору приподнимали, буквы проступали еще неотчетливо. Возникает вопрос, что за дерево видели эти путешественники? Согласно летописи, после чудесного появления изображений святых, дерево закутали в кусок шелка (ризу) и затем построили вокруг него храм. Был ли этот храм возведен под открытым небом, т.е. без крыши? Выражение "шортен", употребляемое в тексте, опровергает такое предположение, так как словом "шортен" обозначают ковчег - закрытую гробницу с остроконечной крышей. Всякое растение, лишенное света и воздуха, должно погибнуть, а поскольку, как гласит летопись, шортен был сооружен вокруг дерева в шестнадцатом веке, господа Юк и Габе могли в лучшем случае созерцать его жалкие остатки. Их описание свидетельствует, однако, что речь идет о дереве в период вегетации. В летописях упоминается также, что чудесное дерево оставалось неизменным зимой и летом, и количество его листьев было постоянным.
    С другой стороны, мы читаем также, будто одно время внутри шортена стали раздаваться странные звуки. Настоятель монастыря вошел в шортен, сам вычистил пространство вокруг дерева и, обнаружив возле него небольшое количество жидкости, собрал ее и выпил. Вполне очевидно, здесь имеется в виду закрытое помещение, куда обычно нет доступа. Между тем, чудо сохранения листвы зимой (дерево принадлежит к виду, теряющему листья ранней осенью) может относиться только к живому растению, хотя оно должно было бы умереть. В этих противоречиях трудно разобраться.
    В настоящее время в центре многоглавого храма с позолоченными крышами возвышается шортен-ковчег 12-15 метров высотой. Говорят, в нем и заключен оригинал священного дерева. Но когда я жила в Кум-Буме, знающие люди утверждали, что ковчег этот воздвигнут сравнительно недавно. Перед храмом из побега своего знаменитого предка растет деревце. Оно окружено балюстрадой, и поклонение в значительной степени распространяется и на него. Другой, более крепкий отпрыск чудесного родоначальника, растет в садике перед храмом Будды. Когда листья этих деревьев облетают, их собирают и раздают паломникам. Может быть, Юк и Габе пишут об одном из этих деревьев? Путешественники, посещающие Кум-Бум, обычно ничего не знают об истории и даже о существовании заключенного в ковчег дерева. От некоторых проживающих в Кансу иностранцев (Кансу - китайская провинция, на границе которой расположен монастырь Кум-Бум) я слышала, будто они действительно читали "ом мани падме хум" на листьях двух этих деревьев.
    Во всяком случае, паломники-ламаисты и монахи монастыря (около 3000 человек) не видят в этих деревьях ничего исключительного и относятся к видениям иностранцев с явно насмешливым недоверием. Но отношение современников расходится с утверждениями летописей, будто несколько веков назад все жители Амдо видели запечатленные на волшебном дереве чудесные знаки.

    "Живые Будды"

    Помимо избираемых чиновников, представляющих в монастыре власть предержащих и управляющих его доходами, тибетское духовенство имеет свою монашескую аристократию. Представителей ее тибетцы именуют "ламами-тюльку", а иностранцы очень неудачно называют "живыми Буддами". В этих "тюльку" заключается самая примечательная черта ламаизма, резко отличающая его от всех других буддистских сект. Кроме того, существование в тибетском обществе монашеской знати, противостоящей знати светской и довлеющей над ней, тоже явление совсем особенное. Западные писатели никогда не могли дать правильного определения "тюльку", и можно сказать с уверенностью, что они не имеют ни малейшего представления об их действительной сущности.
    Хотя реальность воплощений божеств или других могущественных личностей признается в Тибете с незапамятных времен, аристократическое сословие тюльку в нынешней своей форме получило развитие после 1650 года. В ту пору один монгольский князь только что провозгласил пятого Великого Ламу секты Гелуг-па по имени Лобзанг Гиатсо владыкой Тибета. Новый монарх получил признание китайского императора. Однако оказываемые ему почести не удовлетворяли честолюбивого ламу, и он присвоил себе более высокое звание, выдав себя за эманацию Ченрезигса, высокого представителя махаянистского пантеона. В то же время он назначил своего заменившего ему отца учителя великим ламой монастыря Трашилхумпо, объявив его тюльку Евпамеда, мистического Будды, духовного наставника Ченрезигса. Пример владетельного ламы в большой степени способствовал созданию множества тюльку. Вскоре все имеющие вес монастыри уже считали делом чести иметь во главе гомпа какую-нибудь перевоплотившуюся знаменитость. Всего сказанного о происхождении двух самых именитых линий тюльку достаточно, чтобы понять, как часто ошибаются иностранцы, считая их воплощениями исторического Будды.
    Теперь посмотрим, как понимают сущность тюльку сами ламаисты. Согласно народным верованиям, тюльку - это перевоплощение какого-нибудь святого или умершего ученого; или перевоплощение существа нечеловеческой природы - божества, демона и т.д. Первая категория тюльку самая многочисленная. Вторая насчитывает несколько редких воплощений мифических персонажей, например, Далай-ламы, Траши-ламы, женщины-ламы Дорджи Пхагмо и воплощений низшего ранга, тюльку некоторых туземных божеств, например, Пекара. Тюльку последнего выполняют функции официальных оракулов. Тюльку божеств, демонов и колдуний появляются главным образом в качестве персонажей легенд. Тем не менее, и в наши дни некоторые мужчины и женщины слывут за тюльку в своей округе. Большую их часть составляют "нгаг-па" - маги или колдуны, не входящие в состав официального духовенства. Женщины - воплощения колдуний "Кандхома" могут быть и монахинями и замужними женщинами. Кое-где встречаются светские тюльку, как например, король Линга, считающийся перевоплощением приемного сына знаменитого героя Гезара из Линга.
    Последнему классу светских тюльку, в противоположность двум первым, нет места в среде монашеской аристократии. Можно предположить, что он зародился вне ламаизма в лоне древней религии Тибета.
    Хотя буддизм не признает бессмертной перевоплощающейся души и считает эту теорию самым гибельным из заблуждений, преобладающее большинство буддистов вернулось к древнему верованию индусов в "жива" ("я"), периодически меняющего изношенное тело на новое, подобно тому, как мы сбрасывает старое платье, чтобы надеть новое ("Багхават гита"). Когда тюльку считают перевоплощением божества или сосуществующего с ним мифического существа, теория меняющей свою телесную оболочку личности ("я") уже не может объяснить сущность этого явления. Но тибетцы в своей массе в такие тонкости не углубляются, и в быту все тюльку, даже тюльку существ сверхчеловеческой природы, считаются перевоплощением своих предшественников.
    Предка родовой ветви тюльку именуют "Ку конг ма". Он обычно принадлежит к монашескому сословию, но это не обязательно. Среди исключений можно привести отца и мать реформатора Тсонг Кхапа. Оба обитали в монастыре Кум-Бум. Ламу, почитаемого за воплощение отца Тсонг Кхапы, зовут Агхиа Тсанг. Он является главой и номинальным владыкой монастыря. Когда я жила в Кум-Бум, ламе Агхиа Тсангу было десять лет. Мать реформатора перевоплотилась в ребенка мужского пола, получающего сан ламы Чангса-Тсанг. В подобных случаях, за немногими исключениями, тюльку мирян принимают в среду духовенства.
    Существуют монахини-тюльку святых или богинь. Если они не ведут жизни отшельниц, обычно бывают настоятельницами не женских, а мужских монастырей. Впрочем, этот сак обязывает их только восседать на настоятельском троне во время священнодействия в торжественные дни. Они живут со своими служанками - монахинями и мирянками, - в частных дворцах. Действительное управление монастырем, кто бы ни был его номинальный повелитель, доверяют избираемым монахами чиновникам.
    Часто бывает очень забавно наблюдать, как умственное развитие или святость в процессе последовательных перевоплощений странным образом улетучивается. Совсем не редкость встретить совершенного идиота, воплощающего выдающегося мыслителя, или же видеть, как законченного материалиста с эпикурейскими наклонностями почитают за воплощение прославленного своим аскетизмом мистика.
    В перевоплощении тюльку нет ничего странного для тех, кто верит в периодическое перевоплощение "это". Согласно этому верованию, все мы тюльку. Личность ("я"), воплощенная в настоящей нашей оболочке, существовала в прошлом в других формах. Единственная особенность тюльку состоит в том, что их считают перевоплощением замечательных людей, которые иногда помнят свои прошлые жизни и в некоторых случаях могут выбирать и заранее указывать своих будущих родителей и место своего будущего рождения.
    Некоторые ламы видят большое различие между перевоплощением обычного смертного и перевоплощением людей духовно просвещенных. Они говорят: тех, кто не занимается духовным развитием, кто живет подобно животным, бессознательно подчиняясь своим инстинктам, можно уподобить человеку, бредущему наугад, не придерживаясь никакого определенного направления. Например, он замечает на востоке озеро, и жажда направляет его шаги к нему. Приблизившись к озеру, он ощущает запах дыма, вызывающего у него представление о доме или стойбище.* (*Лама, рассказывавший эту притчу, сказал "запах огня". Тибетцы, путешествующие по горам или пустыням трав севера, обладают способностью на большом расстоянии ощущать запах горящего костра, даже если он горит без дыма. Прим.авт.) Было бы приятно, - думает странник, - выпить вместо воды чаю и получить приют на ночь. Даже не дойдя до берега озера, он поворачивает на север, откуда доносится запах дыма. Еще не видно никакого жилья ни дома, ни палатки, - как вдруг перед ним возникают угрожающие призраки. Перепуганный странник со всех ног бежит в противоположную сторону, на юг. Наконец, ему кажется, что чудовища далеко, бояться нечего, и он останав...
    Продолжение на следующей странцие...

    << | <     | 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 |     > | >>





     
     
    Разработка
    Numen.ru