КЛУБ ИЩУЩИХ ИСТИНУ
 
ДОБАВИТЬ САЙТ | В избранное | Сделать стартовой | Контакты

 

НАШ КЛУБ

ВОЗМОЖНОСТИ

ЛУЧШИЕ ССЫЛКИ

ПАРТНЕРЫ


Реклама на сайте!

































































































































































































































  •  
    СКАЗОЧНЫЙ КЛЮЧ

    Вернуться в раздел "Йога"

    Сказочный ключ
    Автор: Сатпрем
    << | <     | 1 | 2 | 3 |     > | >>

    Место спонсора для этого раздела свободно.
    Прямая ссылка на этом месте и во всех текстах этого раздела.
    По всем вопросам обращаться сюда.


    Матери
    ОТ ИЗДАТЕЛЯ

    Сатпрем и его работа вызывают во мне глубокое восхищение. Он позволил мне опубликовать солидную часть своих произведений, составляющих одну из моих издательских гордостей, и продолжает щедро одаривать меня своей дружбой, являющейся одной из моих самых больших ценностей. Однако я сожалел, что не мог сделать так, чтобы его произведения стали известны за пределами круга преданных читателей. И поэтому, когда он сказал мне, что адресует свою новую сказку под странным названием "Бигарно"{ * }(Le Bigorneau), для моей серии книг "В помощь жизни", я наконец-то испытал радость счастливого исхода. Насколько же выросла моя озадаченность, когда я прочел эту сказку, которая потребовала от меня особого внимания и знания насущных проблем автора. Она также с трудом вписывалась в общую канву нашей серии. Я прямо признался в этом Сатпрему. Он выразил ответное понимание. Некоторое время спустя, когда я получил введение, озаглавленное "Сказочный Ключ" (La Clef des Contes), я ощутил радостный прилив в сердце. Этот светлый текст доставил мне редкостное ощущение сияния, облегчения и ясности, тем более, что с годами все больше давит приближение и страх "перехода". Потрясение было таким, что я сразу же захотел разделить его с другими. Но сколько читателей отреагируют на этот текст так же, как и я? Надеюсь, что много, но это ничего не значит. Я знаю лишь то, что каким бы ни было их число, те, кто будут затронуты, почувствуют себя по-другому и лучше. Как выразил это Сатпрем: "Так бы хотелось помочь этой Жизни быть тем, чем она ЕСТЬ под всеми этими тенями и своим Несчастьем, сказать людям: вы можете изменить свои жизни, вы можете настроить себя на другую тональность; под всем этим бессмысленным гамом есть Дверь, выводящая на Простор, и Якорь света." Не стесняйтесь перечитать эту книгу несколько раз, ибо каждый раз вы откроете для себя новое богатство, почувствуете более глубокое сцепление.
    Робер Лафон

    ------------------------------------

    Содержание

    Сказочный Ключ

    Бигарно

    О, малыш
    1. Старец
    2. Мать истоков
    3. Одна секунда
    4. Жан-Идиот
    5. Бигарно-Улитка
    Песнь потерянных Веков
    6. Черный Вагон
    7. Бигарно-Улитка у Ракообразных
    8. Путь, которого еще нет
    Песнь на Краю Света
    9. Загадка
    10. Чрево Земли
    11. Неизведанная Жизнь
    12. И Галера плывет
    13. Чудо Земли
    14. Невозможное тело
    15. Великий обман

    Несколько улыбок напоследок

    16. Легкий человек
    17. Легкие времена
    18. Музыка Материи
    19. И они зародились

    ------------------------------------

    Сказочный Ключ

    В нас всегда шевелится старая память. Нечто, что поет с другой стороны, или зовет, или неотступно преследует. И не очень понятно, с другой стороны чего - древние "дикари" (но не сегодняшние) знали, возможно, это лучше. В нас всегда живет старое Неизвестное, и оно тянет нас, оно кажется таким старым и таким близким, как неизвестное, которое было бы все же известно и которое было бы нами самими и одновременно нечто большим, как потерянный ребенок, который не может найтись, как очень древняя песня, которая больше не помнит своих нот, как очень древняя нежность, которая обнимает нас... там, с другой стороны слепо прожитых нами лет, в нашей сегодняшней шкуре. И "это" тянет; оно тянет не известно к чему, или мы больше не знаем, к чему оно тянет, и, однако это так, как если бы мы всегда знали "это". Это "страна где-то-там", где бегаешь, играешь, всегда играешь, великое солнечное пространство, которое нас населяет, даже когда мы зажаты в четырех стенах и "при полном параде"; "это" бьется в сердце ребенка, который больше не очень-то знает ни где, ни в чем он находится - здесь или там, и, быть может, одновременно здесь и там в одной и той же шкуре. И так тягостно больше не ведать этого, все же зная о... "нечто", что вибрирует внутри, что зовет внутри, так далеко, так близко, как потерянная любовь, как жажда, которая знала свой источник и которая бежит в пустыне наших бульваров и по серым улицам наших будней. Узнаем ли мы когда-нибудь, откуда "это" исходит и куда оно ведет? Но это там, ничего не поделаешь, и оно тянет и тянет - это "с другой стороны".
    И иногда эта другая сторона вдруг улыбается нам во сне, пропевает свою ноту в тот момент, когда кажется, что все потеряно, открывает свои глаза, когда не видно ничего, когда нависли тучи, когда корабль дал течь, когда накатывает волна, и это "ничто" вдруг внезапно приходит из бесконечности и заполняет нас... эта секунда обольщает нас, а затем она проходит, и мы еще бежим, чтобы догнать ее, эту секунду из "ниоткуда". Либо забываем эту секунду, хороним ее под покровом забвения или суеты, потому что "это" было связано с чрезмерными невзгодами, эта маленькая секунда "никакая", и она так наполнена... "чем-то", чего больше нет и что все же есть. Но эта секунда вернется к нам еще раз, и еще, на неожиданном повороте, как маленький вопрос без слов, как музыка без нот, либо как крик я-не-знаю-чего, что хотело бы жить или родиться и что появляется как немая рана. Есть нечто, чего там нет и что все же есть, что оставляет "дыру" в наших жизнях.
    Эта "дыра" неизведанного в наших жизнях, и некоторые существа заполняли ее божественной музыкой - Бетховен, Бах... - магической поэзией - Рембо, Вийон и другие - священной вибрацией, как гонг храмов и ведические песнопения, которые простираются так далеко через пространство и время. Но мы всегда в наших стенах здесь-и-сейчас. Либо эту "дыру" заполняли еще Сказки, взывающие к мифическим пейзажам и персонажам, и все же эти пейзажи и персонажи так знакомы нам, как если бы мы наконец-то вновь находили их, как если бы, наконец, это была "та страна", то "нечто", чем мы хотели бы быть и жить.
    А затем, есть все эти любителя Раев, которые хотели бы заключить эту маленькую божественную секунду, этот маленький прибой из бесконечности, в ту или иную коробку, в того или иного бога, в какого-то "спасителя", избавителя от нашей Нищеты и наших дырявых сердец - спасителя, который никогда не спасает. А этот Рай - на другой стороне, и Небо и Бог - на другой стороне, и все же эта "другая сторона" упорно бьется в нас на конце всех этих неизвестных тысячелетий, всех этих исчезнувших образов и всех потерянных трудов. Упорствует старая Музыка, упорствует старая Жажда, упорствует старая дикая Птица, никогда не пойманная, которая бьет своими крыльями в нашей тюремной клетке.
    И затем, есть еще эта старая Смерть, которая всегда готова поставить точку на наших песнях и наших сказках и наших надеждах и нашей любви, никогда не удовлетворенных. И всякий раз это старая Трагедия.
    И навсегда?



    В наших человеческих жизнях есть совершенно ложные чувства. Как если бы все виделось наизнанку или через экран.
    А затем, однажды, это экран спадает. К сожалению, он падает тогда, когда слишком поздно что-либо сделать или изменить - на смертном одре или в камере смертника. Тогда узнаешь, что "смерть" - это ничто, и есть только экран, который делает смерть. И что всю свою жизнь жил в смерти, в смерти, которая притворялась жизнью и которая околдовывала какими-то небылицами. Но ктохочет жить этой Сказкой и убрать экран... не умерев при этом?
    Стало быть, нужны катастрофы, чтобы увидеть то, что есть там? Либо, быть может, сами катастрофы вызываются, коллективно или индивидуально, для того, чтобы заставить нас увидеть то, что есть там? Но... всегда есть это проклятое "но": всегда слишком поздно изменить что-либо в этой проклятой ситуации, индивидуальной или коллективной, и зажить жизнью хорошей стороны - физически это как раз тот момент, когда уходишь "на ту сторону". Надо пересечь Смерть, оставаясь живым! И принести сюда то, что есть на другой стороне, изменить-трансформировать это "здесь" с силой или силой так называемой "той стороны". Зажить, наконец, этой Сказкой, этой Музыкой, этой избавляющей Бескрайностью, этой Жизнью, которая больше не является этой стоящей или ожидающей смертью.
    У нас больше нет времени ждать: Смерть повсюду, заправляя миром и гримасничая, насмехаясь миллионами гномов в карликовом мозгу, наделенных непомерными гипнотическими инструментами. Вся эта порода должна пересечь Стену, либо умереть внутри.
    Но эти "катастрофы" желательны или направлены на то, чтобы заставить нас выйти из этого слишком человеческого рода и сменить сторону, вместо того, чтобы вечно умирать не на той стороне.
    Вся эволюция, все изменения видов или переходы от одного вида к другому происходили через некую смерть, которая, несмотря ни на что, была все же Жизнью; это исчезал старый экран, чтобы освободить проход в другой воздух и к другим средствам жизни - и к другим глазам. Всякий раз старая Сказка оборачивалась правдой... на некоторое время. До тех пор, пока новый вид не заключал себя в какую-то новую систему или новую тюрьму... которую еще надо разрушить, чтобы перейти к большим глазам или более свободному воздуху. Как если бы "нечто" вечно пыталось высвободить себя в нашей эволюции.
    И так далее?
    Но где это "далее", когда тотальная, глобальная Смерть стоит у наших дверей и разрушает саму землю, которая нас вынашивает?
    Существует ли, в конце концов, другой Закон, больше не являющийся законом Дарвина и законом эволюции скелетов? Сделаем ли мы, несмотря на нас самих, некий улучшенный скелет, который выпустит на простор некоего другого смертного гнома, наделенного колоссальными средствами, чтобы всегда улучшать старую Смерть?
    Или же... прикоснемся ли мы к самой Цели этой несчастной эволюции Смерти и сотворим - произведем - божественный вид, наделенный своими божественными средствами: "другую сторону", которой никогда не было здесь в теле и в сознании, в высшей степени измененном-трансформированном? И все же эта другая сторона всегда была здесь, в теле, но погребенной, потопленной под сгущенной грязью; однако иногда ей удавалось издать бессмертный крик, испустить божественную музыку, золотую мечту, восхитительную сказку, которая являлась как бы предчувствием или воспоминанием о грядущем.
    Мы совершенно незакончены. Мир не останавливается на нашей истории дураков, ставших очень опасными.
    Тогда что же есть там, в теле, смертном и несчастном, что могло бы послужить мостом между тем, чем мы сейчас являемся и тем, чем мы должны стать? Там внутри, в этом теле, должно быть Чудо, раз уж эта чертова Эволюция переходила от чуда к чуду, и всякий раз старая невозможность становилась новой возможностью. Должен быть Секрет в этой Материи, должна быть Сила в этой неуклюжей материи, нашей материи.

    Всякий раз в этой ужасной эволюционной зоологии требуется "пионер", который делал бы шаг через смерть своего старого вида, или из-за самой этой смерти. Препятствие всегда является средством.
    Среди нас есть существа, глаза которых более открыты, либо Огонь стремления более интенсивен, чем тот, который мы расточаем по пустяковым целям или на краткие триумфы, рушащиеся всегда. Этот Огонь - это всегда средство, поскольку он исходит от одного и того же Солнца повсюду.
    В начале века жил революционер по имени Шри Ауробиндо, который стремился освободить Индию от британского владычества. Его бросили в тюрьму в Калькутте, содержали в камере из железных прутьев, его ожидала виселица.
    Он ждал казни в течение года.
    Когда он вышел оттуда, 6 мая 1909 года, он больше не хотел ни делать революцию в Индии, ни менять Английский Закон, но хотел сделать революцию вида и изменить Закон Смерти: "Речь идет не о том, чтобы восстать против британского правления, хотя это можно сделать легко. Речь идет, в действительности, о том, чтобы полностью восстать против универсальной Природы."
    Что произошло?
    И еще, как обухом по голове: "Человек - это переходное существо."
    Он нашел пристанище в Пондишери, где Мать присоединилась к нему после первой мировой войны: "Спасение - физическое", - сказала она.
    Что произошло?
    Какова эта новая волшебная сказка?
    Будем ли мы жить этой тысячелетней сказкой?

    По странному совпадению дат и перипетий, 5 мая вышел из нацистского лагеря один "юнга". Он тоже очень хотел (или отчаялся) узнать, что же произошло. Это "переходное существо", что это такое?
    В смерти есть время, когда она подкапывает свои стены, прежде чем полностью и еще один раз засосет вас в свою дыру. Но еще раз - это больше, чем еще раз. Это поражение - вечное поражение? И, к тому же, в течение двух тысячелетий было слишком много "людей из железа".
    Этот юнга являл собой Огненный вопрос в жгучей дыре - кто же он?
    И однажды Мать сказала ему: ты можешь делать эту работу, потому что твои клетки имели переживание, предшествующее смерти.
    Тогда он широко раскрыл свои круглые глаза, несколько ошеломленный, не понимая. Сам он понимал большой ветер и большой и маленький прибой, который сверкал жемчугом на взморье. Но клетки? И, сверх того, клетки, которые имели переживание, предшествующее смерти? Что это значило? Клетки, это плыло под кожей моряка.
    Требовалось время, чтобы понять. И, сверх того, эти клетки не были еще мертвыми - был шанс. Но, мало-помалу, он понял, что эти клетки плыли не под кожей моряка, а под кожей всего мира, и "всего мира" ужасно суетящегося, заурядного и уродливого, как если бы вся зоология была полностью там, в нацистском заключении.
    Тогда глаза его расширились еще больше, и он действительно захотел узнать, что происходило там внутри, без звездных грез и волшебных прикрас.
    Где "другая сторона" в этой замурованной штуковине, которая некоторое время плывет на небольшом просторе, а затем... получает пробоину, как и весь мир. Простор - это хорошо, если можно его иметь все время и везде; небеса и грезы - это хорошо, если иметь их под кожей и плыть с ними. А смерть - это отвратительно.
    Так что же произошло в тюрьме в Алипуре, где Шри Ауробиндо ожидал казни в течение года (и четырех дней, если быть точными)?
    Эта другая сторона, которой он жил, что это такое в терминах физических, логических и метеорологических? Потому что метеорология там есть, или же, это еще грезы мореходные и пост-смертные. Или послечеловеческие, проще сказать. Но он хотел дышать без после и прикасаться, и жить.
    На что, стало быть, похож этот другой воздух, совершенно метеорологический, которым можно жить во плоти?
    И маленький человечек еще раз расширил свои круглые глаза, не понимая: этот воздух текучее газа и тверже алмаза, - сказал Шри Ауробиндо.
    Новое состояние Материи... неизведанное?
    Требуется время, чтобы понять. Потому что, очевидно, если это телесно, то только тело может это понять - клетки мозга довольно-таки закупорены. Если не совсем закупорены. И Шри Ауробиндо назвал "другую сторону" супраментальным миром. Очевидно, это больше не ментальный мир, мир интеллекта, который опутывает все и вертит что-угодно тысячью способов, ни один из которых не хорош. Можно думать, что угодно, но тело не обманешь, потому что оно или дышит, или не дышит, оно либо на просторе, либо зажато в четырех стенах, в какой-то клетке, но не клеточной (!)
    Значит, юнга понимал, не понимая! Он понимал в своем сердце и в своей старой человеческой боли, все еще не понимая, понимая разве что то, что можно оттуда выйти. Но он не боялся приключений и хотел оттуда выйти. Это сильно жгло в его сердце, и это висело на нем свинцом - эта старая боль людей.
    И еще, однажды, по поводу этого супраментального мира или, скорее, по поводу этой супраментальной вибрации (потому что воздух и все метеорологическое пространство вибрирует, как леса, море, равнина или даже камень в своем атомном кружении) Мать сказала этому юнге: это могущество сокрушит и слона.
    Тогда малыш еще раз расширил свои глаза старой логики: как это может сокрушать, если оно "текучее"? и что сокрушается или будет сокрушено?
    Нужно было еще время, чтобы понять... Но этот юнга хотел полностью понять. Мать и Шри Ауробиндо ПЕРЕЖИЛИ это, стало быть, в этом можно жить.
    И мало-помалу (но это мало-помалу - очень длительное время на масштабах времени тела, которое должно иметь этот опыт), мало-помалу искатель, сжигаемый настоящей сказкой, понял эту простую вещь: но это сокрушает смерть!
    Супраментал сокрушает этот экран, эту стену между этой стороной и той. Возможно, это в точности стена между нашим человеческим видом и другим, следующим видом, которому предстоит возникнуть; это как стена, которая отделяла глубоководную рыбу от первой рыбы на отмели, которая должна была дышать этим "невозможным" воздухом... и все же научиться ходить.
    И еще, мало-помалу, на долгих масштабах времени тела, так как время тела такое долгое по сравнению со вспышками Ментала, которые не длятся долго - но как только тело что-то усвоило, оно непоколебимо это усвоило, как первую каплю молока из груди матери. Этот ребенок нового зарождающегося мира понял одну необычайную вещь, которую никто не видит из-за того, что весь мир находится внутри нее, а надо быть немного снаружи, чтобы разглядеть ее: мы, люди ментального вида, мы ПОЛНОСТЬЮ заключены в свинцовый скафандр, как астронавт, который шагает в открытом космосе!
    Это грандиозное рас-крытие!
    Ибо великое раскрытие состоит в том, чтобы увидеть отсюда то, что есть там, увидеть препятствие, невидимое для всех нас, кто находится внутри препятствия и дышит воздухом "доброго боженьки"! Но это смертельный воздух, и он все более и более удушливый - есть другой воздух! Надо проделать дыру в скафандре, чтобы увидеть это! Это будущий воздух! как воздух для после-рыбы.
    И тогда этот ребенок нового невозможного мира понял в своем теле, почему Она сказала: ты можешь делать эту работу, потому что твои клетки имели переживание, предшествующее смерти... Ну конечно! как раз это и происходит: когда эти бедные клетки должны усвоить этот другой, невозможный воздух, по другую сторону свинцового скафандра, у них такое же ощущение, что они лопаются и расплющиваются, какое было бы у астронавта без скафандра.
    Это трудное рас-крытие, надо признать. Но оно делается мало-помалу, медленно-медленно, с трудом. И благодаря тому, что эти клетки преодолели старую смерть, откуда не возвращаются, эту старую гипнотическую смерть в свинцовом мешке, благодаря этому они почувствовали, смогли почувствовать, что... Ну конечно! это изобилие солнца на другой стороне, изобилие Любви, изобилие Нежности, изобилие свободного пространства, вибрирующего и поющего, изобилие всего возможного и невозможного, чего нельзя представить даже в волшебных сказках.
    Это восхищение... трудное. И немного сокрушающее.
    Но особенно это: чувство Божественного, нерушимое и священное, как какое-то новое чувство сверх (или вне) наших пяти чувств.


    И космическое чувство.
    Ибо совершенно очевидно, телесно очевидно, что эта Новая Эволюция, божественная эволюция делается не ради "доброго малого", не для того, чтобы вылепить "сенсационного" человека, как мы могли бы нафантазировать, нечто вроде сверх-человека, наделенного невероятными силами. Хотя наши вымыслы содержат крупицу истины, и такое тоже могло бы произойти, ведь очень быстро понимаешь, что "законы Природы" не таковы, как о них думаешь. Эта Революция гораздо более глубокая, чем кажется.
    Сразу же и с самого начала, или в первом же просвете, низвергаешься на другой конец вещей, к старому началу нашего Несчастья. Впрочем, это то самое Несчастье, которое вынуждает нас искать выход, поскольку препятствие всегда является Средством. Мы всегда выходили через не ту дверь, но есть и хорошая дверь.
    "Спасение - физическое", - говорила Мать.
    Первая же пробоина в Скафандре, если она ввергает нас в чудесное ощущение Божественного, одновременно выбрасывает нас в величайшее ощущение Космического, как если бы все тысячелетия разом бы были там - тысячелетия Несчастья. Это как если бы Ад неистово сражался против этого внезапного вторжения Могущества... беспокоящего или изнуряющего. Все дьяволы спокойненько жили там, под покровом Ночи материи, вечно творя свои маленькие несчастья из жизни в жизнь, из века в век, и в конечном счете, раскрывая свою гадкую пасть на все наши маленькие благополучия и красивые сказки. И тут вдруг жизнь входит в скафандр, настоящая Жизнь - конечно, это их бесит, они разъярены. И тогда все восстает против, но это "против" - на космическом масштабе. Это вселенские силы совершенно расстроены. Это как раз те самые известные "законы", которые заправляли нашим человеческим скафандром и вообще всем земным Скафандром, в котором мы живем. Потому что, в конечном итоге, есть только ОДНО - там внутри больше нет тебя-и-меня, больше нет особого "доброго малого", есть земное Все, застывшее как бетон и говорящее "Нет" этому божественному вторжению. Это старое тысячелетнее Сражение, но теперь, одним прекрасным днем, Жизнь и Смерть вдруг столкнулись лицом к лицу в одном теле. И кто одержит верх?
    Мы все вовлечены в это дело. И весь мир тоже. И он бьется как все тысячелетия, откуда мы вышли. Как первый краеугольный Камень.
    Тогда тело сразу же понимает, почему Шри Ауробиндо сказал то, что нам кажется загадкой и парадоксом: этот новый воздух текучее газа и тверже алмаза. Нам надо просверлить дыру в этом первом краеугольном Камне, земном, космическом, как если бы с помощью бура с алмазным наконечником. Это Могущество сокрушит и слона, - сказала Мать - ну конечно! "это" могло бы сокрушить кого угодно, но оно сокрушает Смерть мира. И оно чудесным образом текучее, божественно текучее, как воздух, которым никогда не дышали, и это к счастью, поскольку этот "воздух" не хочет сокрушать "доброго малого": он хочет сокрушить Смерть "доброго малого" и Ложь мира. И клетки это знают! Они знают чудесное Солнце другой стороны, чудесную Любовь другой стороны, и Нежность, Свободу, доколе неизвестную - больше нет тех "законов", но есть этот Закон. Наконец-то свободный человек. Наконец-то настоящая Жизнь. Нечто, что больше не "противоположно", как любовь противоположна ненависти, как жизнь противоположна смерти, как добродетель противоположна греху - во всех этих старых противоположностях обе крайности полностью объемлют друг друга, так что добродетель тайно лелеет свои грехи, а любовь внезапно оборачивается ненавистью, и смерть миленько улыбается за своей разряженной маской - и то и другое обладает умением превращаться в дьявола. Теперь же есть только ОДНО, что всегда было наполнено Любовью и Радостью, и великим Простором. Но на этот раз в теле. Клетки знают это. Они ждут этого Момента - сколько же веков и тысячелетий под нашими бедными каркасами, несчастными и обманутыми?
    И тогда вся Эволюция, старая эволюция показывает свое настоящее лицо в ясном проблеске глаз тела: всякий раз, на каждом этапе, она была как Чудо, как невозможность, становящаяся возможностью, как если бы "нечто" вечно пыталось освободиться, чтобы проявиться в большей системе, в более просветленном взгляде, в более сознательном сознании. И затем временная "система" замыкалась в узаконенную тюрьму, тюрьму обычную, привычную, до тех пор, пока она не становилась достаточно удушливой, чтобы разбить свой старый панцирь или свой старый скафандр... и начать еще раз.
    Но на этот раз мы, возможно, достигнем настоящего Выхода, того, что искали все эти тысячелетия и эти старые страдания, как раз потому что вся земная Система стала удушливой. Нужно было, чтобы Жестокость системы сдавила нас до такой степени, чтобы "мы(, люди, или кто-то еще, стали искать из нее выход. Искажение, в котором мы живем, достигло такой степени разлада.
    И там, внутри этой старой Материи, которую, как мы считали, мы так хорошо знали, ждала своего часа Улыбка.
    Тогда видно или можно увидеть, либо, во всяком случае, тело может увидеть и выдержать эту потрясающую текучесть алмаза, которая бомбит и бомбит и сверлит дыру в этом свинцовом Скафандре и бетоне, и в один прекрасный день выбрасывает наружу, в свой прозрачный и могущественный воздух, все низости нашей старой эволюционной зоологии. Это вся земля бомбардируется и содрогается. Мы переживаем это Чудо наизнанку.
    Это будущая Материя прокладывает свой путь.
    Но есть одно "место" в этой изнаночной стороне, и когда начинаешь высовывать свой нос на другую сторону скафандра, то с изумлением и восхищением замечаешь или чувствуешь, что не только законы Природы не таковы, как мы до сих пор о них думали в своем скафандре, но и сама эта Материя, такая окаменелая, такая строптивая и такая не проходимая, кроме как с нашими демоническими и смертными средствами, является чем-то совсем другим - это само место Секрета и Мистерии и Чуда, сотворившего все эти миры. Видишь, или тело видит (болезненно, потому что оно сопротивляется, как и все космическое тело), что эта "Материя"... боже мой! это тесто, из которого можно лепить.
    Только, чтобы лепить, надо иметь настоящий инструмент.
    Каждый вид был вылеплен на свой особый манер и жил достаточно гармонично в пределах собственной формы, но наш думающий вид, вид научный и религиозный, сделан из несомненного бетона, бетона гипнотического и непреложного, откуда не было выхода, кроме как выхода на небеса смерти или в последние открытия нашей Науки, которая открывала только то, что она уже имела, и думала и смертно лепила в собственном скафандре. И мы наколдовали то, о чем думали.
    Но там, подо всем этим, ждала Улыбка, ждала Нежность, ждала Любовь... что замечают дети, когда являются детьми.
    Это настоящая волшебная Сказка, которую мы хотим вам рассказать. Та самая, о которой наши поэмы, наши мечты и наши песни невнятно бормотали сквозь века. Ибо в нас живет очень древняя память, которая вспоминает то, что всегда было ее, вспоминает Красоту, Любовь, великий Простор, который всегда был ее, вспоминает другую сторону, которая всегда находилась в ее теле и которая, на этот раз, сможет перейти сюда и вылепить здесь свое новое тело.

    6 мая 1997
    Роберу Лафону
    с признательностью.


    Все здесь есть чудо
    И чудом может измениться

    Шри Ауробиндо
    Savitri

    ------------------------------------
    Бигарно

    О, малыш

    О, малыш...
    Ты, ищущий, ты, стремящийся, верящий в Дьявола или Бога - и во все подобное - верящий в Любовь, и это счастье, и это несчастье, ведь как знать, кого любить, кого ненавидеть - и во все подобное - и ты ударяешься и кричишь, смеешься, плачешь - и это так похоже, и так хотелось бы, о! нечто иного, что не было бы подобно, чего так не хватает, это как дыра в центре наших жизней, как никогда не удовлетворимая жажда, как всегда одинаковый крик, который рядится в красное, черное, белое и все цвета неизведанной радуги; и так хотелось бы, так хотелось бы нечто, чего не знаешь, что всегда было там, чего там всегда хватало, и стремишься и бежишь... за тем, что есть там, к тому, что есть ты - и кто есть ты? Ты мудрец, ты смышленый, и ты ничего не знаешь; ты влюблен, и ты больше не влюблен, и ты больше не знаешь; ты бродяга и бунтарь, но все бунтует, и ты не знаешь, почему; ты верующий и неверующий, и ты не знаешь, во что ты веришь или не веришь, и все же нечто в глубине тебя еще верит и верит и хотело бы верить в Дьявола или Бога, но лучше в нечто, что было там всегда, любило всегда, что было бы Маяком навсегда, извечной радугой в этой Ночи, где все время за чем-то гонишься, и которая кажется так похожей на Ночь всех наших Предков, которые неотступно преследуют нас и рассказывают нам о своих смертях, и о стольких подобных смертях, и о стольких умерших любовях, и о столько раз обманутой Вере. Так что бежишь, бежишь, и это навсегда? Убегаешь туда, убегаешь сюда, но все побеги всегда обманчивы, и столько ловушек, как если бы все было ловушкой, и все же бежишь в Надежде, как если бы Надежда была единственным биением Жизни, и будем ли мы всегда обмануты? О! что же есть там, что было бы всегда-всегда, как наконец-то удовлетворенная Любовь, как крик, ставший песней, ставший небом и радугой в небесах, как наконец-то удовлетворенная бездна жажды, ставшая необъятной, как все моря, ставшая ОДНИМ со всем сущим, без стен, без деления на "я" и "ты", без дьяволов и богов, без "нет" и "да" и еще раз "нет". О! что же есть там, что было бы "Да" во всем, без стен, без еще другой вещи, в единой Вещи, которая есть и которая есть все, которая объемлет все, которая поет везде.
    О, малыш моего сердца, это тебе хочу я рассказать, это твой Секрет, и это мой Секрет и наш Секрет во всем, что печалится и кричит и настойчиво просит того, что есть там и что удовлетворило бы все эти смерти, которые преследуют нас, все эти напрасные костры, все эти века, которые плачут в нас и надеются еще и еще и всегда.
    Есть Чудо, не найденное всеми нашими Науками, которые не знают ничего, не найденное всеми нашими Храмами, которые рушатся всегда, не найденное всеми нашими Верами, которые возобновляются с нуля всегда, но которые все же возобновляются - потому что Чудо есть там, в глубине человека, который рядится в черное, голубое, красное, но это только одежда, не так ли?
    Есть Материя, начало и конец всего, начало, которое никогда не начиналось и которое надеется всегда; есть Человек, которого еще нет и который всегда ждет свой Секрет, который есть там, свое Чудо, которое есть там, в своей Материи, как в звездах и всех океанах и всех радугах.
    Эта Материя, твоя Материя, что это такое? Это Чудо, какое оно? Этот Секрет, который удовлетворил бы все Века и исполнил бы все труды...
    Есть Чудо в этой Материи, но надо добраться туда.
    Так что, если ты хочешь этого, послушай эту сказку на никаком языке, рожденную изо всех веков, которые тоже хотели бы этого.


    1
    Старец
    Жил-был старый-престарый человек. Никто не знал ни сколько ему лет, ни как его зовут. Он жил на высокой горе, там, где великие реки берут свои истоки; вот, впрочем, почему его называли человеком истоков, а другие называли его человеком без имени, а некоторые шалуны прозвали его человеком "без-нет", потому что он никогда не говорил "нет". Он смотрел на снега, поверьте мне, на столько снегов, и это было таким поглощающим, что иногда он отправлялся в другие снега, в неведомый здесь край. У него там был большой ледник, как пирамида, которую называли пирамидой-изо-льда, и утренний свет на гранях льда был таким искрящимся и немного розовым, что иногда она уходила в великий свет неизвестного здесь солнца. Этот человек без имени, без возраста, знал так много всего, что иногда грезилось, как его любовь течет как маленькая речка, которая бьет там ключом и разливается на равнинах, впадая в великую реку среди стольких людей, которые имели столько имен и рождались в четырех стенах. Его взгляд уходил далеко-далеко, туда, к этим людям и этим равнинам, так далеко, что иногда он переходил на другие равнины, сегодняшние равнины или более поздние, или же эти равнины были до людей? И его любовь текла и терялась вдали, как великая река, смывая мертвые тела, печали, унося прах и гирлянды и потерянный смех, черные и розовые наносы, унося все это к древнему Морю, которое хранит все. И он тоже, этот старец без имени, хранил все свое богатство - столько печалей и потерянного смеха, и столько мужчин и женщин со столькими именами и столькими солнцами или ночами, прошлыми, сегодняшними или будущими - в одном чреве, таком глубоком, что иногда он сам поглощался в этом чреве, ничейном, таком древнем, так далеко, что иногда он выходил на другую сторону всех глубин, всех печалей, всех криков и всего смеха, выходил к Морю неведанного края, которое, однако, было как маленький источник всего, что есть здесь, всего свежего, всего юного, всего искрящегося смехом, куда он погружал свои шаги и пил снежные звезды - было ли это сегодня, было ли это всегда? И старец без имени смотрел, смотрел далеко туда, в то "там", что искрилось здесь, и его глаза раскрывались, становились голубыми, как море, обрамленное пеной или льдом, а затем они снова закрывались, как всегда, в бездне без названия, которая была им самим, во времени без времени, которое было им самим, в ослепительном богатстве какого-то потерянного галиона, и старец не знал, смеялся он или плакал, он не знал больше ничего отсюда или оттуда, и это было наполненным, как все моря, как все бьющиеся сердца, и это было ничем, как крик пролетевшей трясогузки, секундой после того, как она выпила маленькую жемчужину из водопада.


    2
    Мать истоков
    В этом сердце, однако, жила старая печаль, которая проходила через все печали, как весны и зимы и приливы и отливы проходят под столькими лунами; эта печаль проходила через столько смеха и радостей, потерянных, затем обретенных и еще раз потерянных под столькими обликами, любимыми и исчезнувшими, и еще раз найденными, как маленький источник с новой, совершенно свежей каплей, уже ушедшей, как трясогузка, которая пропела все и взлетела - и к какой Судьбе, всегда одинаковой? И кто же ткет эту песню, кто вливает эту каплю в великую Реку, к какому Морю, всегда одинаковому? Капелька человека, что это такое? И было нечто, что шевелилось в этом старом сердце, по ту сторону печалей, по ту сторону жизней и обликов, как если бы все уже было прожито и, однако, было бы новым, совершенно новым, как если бы еще что-то не было прожито, имело бы еще жажду, проливало бы еще одну каплю для... чего? Этот Старец стольких сердец и стольких обликов мог бы раствориться там в старых снегах и сделать еще одну снежинку, из ничего, в великом изумлении, всегда одинаковом, для другого взора ребенка или старца, подобного ему, и водопад снова забрызжет своими маленькими бусинками, и птица снова испустит свой крик, и люди, там, в четырех стенах, возобновят свою любовь и свои печали и свои часы, так быстро кончающиеся, и свои истории, всегда одинаковые? Он смотрел, этот Старец, и каждая секунда, каждая капля и каждый крик были наполнены вечностью, они были наполнены бесконечным богатством, и его сердце зашевелилось, не в силах заполнить эти полости бездонной любви, не в силах дать так много, дать это "нечто", влить еще одну каплю - и, возможно, из-за того, что в мире так много печали, так много жаждущих тел, так много детских смертей, без своей трясогузки, так много людей в четырех стенах без своего маленького водопада, то стоило ему, этому Старцу, вливать и вливать еще одну каплю? Как если бы ожидалась одна чудесная капля, которая изменила бы все. К чему еще одна снежинка в древних снегах? К чему это Богатство, которому никто не внемлет?
    И все было полным, и всегда была эта пустота.
    Какому же сердцу я расскажу свой Секрет, если ни одно из них не знает своего подлинного биения?
    Кому я поведаю Секрет этой капли, всегда новой, этого Богатства маленького человечка?
    Какому малышу поведаю я о его настоящем вопросе?


    Тут явилась Великая Госпожа истока. И Старец снегов остолбенел.
    Она была прекрасна, о! как невиданное создание, как чистая капля, которая содержит в себе все капли, как радужный свет, который содержит все снежные звезды, и ее длинные золотые волосы предстали как утренняя заря на большой пирамиде изо льда, излучая солнечную радость, нежную и сладостную, как если бы все было готово расплавиться в этой улыбке, и все и навсегда исполнилось и растворилось бы в этой великой мантии любви.
    Это длилось всего лишь секунду, но было так, как если бы все времена достигли своей Цели, как если бы все печали, все смешки были поглощены собственной жаждой, которой была Она.
    Возможно, это была Мать Миров.
    Но эта Любовь, как будто бы с другой стороны всех глубин, всех печалей, всех ночей, всех дней, которые возобновлялись, чтобы выпить еще раз эту единственную чистую каплю...
    Ошеломленный, Старец закрыл свои глаза; одна секунда, которая содержала в себе все секунды, прошлые, грядущие, неизвестные, которые взывали, чтобы еще раз возобновилось это Чудо, как если бы смерти никогда не было, никогда не было печалей, никогда-никогда - это было всегда-всегда, единственная капля всех миров, единственное биение всех жизней.
    И он посмотрел еще раз.
    И все было по-прежнему, и все изменилось.
    - О, Старец, не сокрушайся...
    И ее взгляд сосредоточился на маленьком водопаде и ручейке, всегда одинаковом, и на тех равнинах, совершенно розовых, и на этих людях.
    - Моя река не всегда несет к моему великому Морю этот прах, и эти печали, и эти крики, а также эти поблекшие гирлянды и этот смех, так рано угасший, и эти биения, которые не отбивают ничего. Прислушайся-прислушайся к великой Жажде, которая поднимается через смерти и руины, и детей несчастливого дня, и жестокие ночи, которые терзают, чтобы растерзать самих себя и выкрикнуть наконец свой единственный Крик, исторгнуть свою единственную запечатанную Любовь, свою осмеянную Радость, не оправдавшую надежд, свои смерти, которые все умирают, чтобы наконец-то найти Жизнь, свои храмы и своих ложных богов, которые рушатся, чтобы освободить то, что бьется там, в их подлинном сердце, как в прибое вселенных. Прислушайся-прислушайся к великой Жажде, которая поднимается и которая выметет всю эту тину и эти живые смерти, которые никогда не жили настоящей секундой, никогда не пили чистой капли, как твоя кричащая трясогузка...
    Великая Богиня помолчала секунду, которая была как все секунды - в одной, как все время - в одной улыбке.
    - Я жду... я жду ребенка земли, чистый крик, который прокричит для всех людей. Мне нужен... мне нужен крик человека, который пробьется через этот старый прибой печалей и старый никчемный смех, и старые дни, которые занимаются ни на чем. Моя ночь прячет Секрет, моя Боль прячет Секрет, моя Смерть и мои ложные боги прячут высочайшее Зарождение - но нужен, нужен настоящий крик, который сорвет с меня все эти маски, которые держатся только и прямо на Ничтожестве старого мира и старых больных людях. Я жду... я жду этой чистой капли, которая брызнет из несчастных веков.
    И Она замолчала.
    Затем Она добавила, на этот раз степенно и строго, как спокойная буря, которая нависла над черным горизонтом.
    - Моя Боль хочет получить отклик людей... не важно, каким средством.


    И снега снова затянулись молчанием.


    3
    Одна Секунда
    Но безмолвие давно висело под покровом ночи мира; оно невозмутимо, ибо знает свой Час.
    И люди живут, не зная, что есть Час и секунда, где все подсчитано и выверено.
    Секунды проходят, как кричащая трясогузка.


    И вот, там, в Морском крае, вскрикнула чайка.
    Юнга, живущий у Моря и любящий приключения, как все моряки, решил отплыть к Великой Реке - но он даже не знал этого, или еще не знал. Ибо уже давно, возможно, в течение веков, вещи вибрируют внутри, затем они невнятно прорываются наружу, не зная почему или каким путем, по случаю испущенного крика, по случаю повеявшего ветерка; знать бы, что происходит в эту секунду и какой крик веков она пронзает, или какой старый неизвестный человек вдруг оказывается в биении иноземного сердца, в другом краю, как если бы все сходилось и пересекалось под одним и тем же небом и так похожими широтами одного и того же человека отсюда или оттуда. И много ли людей в это верят?
    Поистине, приподняв один маленький камешек, можно найти всю вселенную.


    4
    Жан-Идиот
    В этой бухте также прошли годы. Парусники изменили свою форму, прошли каравеллы и шхуны, затем суда для ловли тунца, как и суда для ловли омаров, затем старые плоскодонки, но матросы всегда оставались одинаковыми, и перламутровый свет октября наполнял сны некоторых людей.
    - Меня называют Бигарно, но это меня не волнует.
    Так и шел наш малыш, который был достаточно большим, уж поверьте мне, по набережной Сент-Брэнэ, в сопровождении своего пса Ника - сокращенно от имени Коперника, великого бретонца, который открыл, что земля не находится в центре вселенной, за что и был проклят нашей Святой Матерью Церковью. Но, боже мой, что же не находится в центре вселенной? Даже маленькая чайка во взмахе крыла и пателла{ ** }в своей раковине... Он шел, держа весло на плече, а нос - по 1 ветру.
    - Норд-вест, Ник, держим курс на Тайлефер.
    Ник встряхнул головой и ткнулся носом в рыболовные сети, которые сушились на пристани.
    Между прочим, это дедушка Людовик построил эту пристань, другой великий бретонец (который не проектировал Эйфелеву башню, для чего надобно иметь инженерный диплом), но которой поднял якорь с одной миловидной бретонкой, бросив свою безутешную бабушку - такова жизнь. (Боже, упаси их души.)
    Душа ли это жизни, или душа смерти - сие неизвестно, но ветер был попутным, а море - спокойным, что как раз и нужно для того, чтобы плыть на Тайлефер или Бель-Иль{ * }, такой прекрасный, самый прекрасный из всех островов.
    И вот вам, на краю пристани (как раз то, что нужно) - Жан-Идиот, лучший друг Бигарно, после его собаки. Еще бы! Жан был идиотом самого прелестного типа после или, скорее, перед несчетным количеством не-идиотов, которые "шли туда, не зная куда" - такова жизнь. (Боже, упаси их души, или Дьявол... в конце концов, никогда не известно.)
    Жан стоял там, как штык, с кепкой, сбитой на затылок и рыжей челкой, а его голубые глаза, как бездонное море, смотрели на вас... с изумлением... как если бы никогда такого не видели - Жан на все смотрел с изумлением, как в первый раз в жизни, и в его глазах была какая-то отрада, как если бы он видел перед собой саму Деву Марию и не верил бы своим глазам.
    - Эй, Жан! Привет, браток! Попутный ветер, легкий бриз.
    - Гхо, гхо... Гхо.
    Это все, что он мог сказать, потому что он был также немым (вероятно, от изумления, с момента рождения на этой планете). Однако, он не был пьян, благо что он признавал мюскаде{ ** }среди всех прелестей этого мира, примечая всех молодцов, которые угощали его и сами хорошо веселились.
    - Эй, Жан! Глоточек мюскаде?
    - Гхо, гхо... Гхо.
    Непонятно, что забавляло тех молодцов, но Жан заставлял их смеяться так, как первый раз в жизни. Конечно, Жан ежедневно отхлебывал мюскаде (возможно, даже несколько раз за день), как если бы в мире не было большей доброты, благо что отец его был неизвестен. Так что было непонятно - то ли он вечно пьяный, то ли идиот, ни откуда он вышел, ни кем благословлен, ибо кому еще не выпадет знать своих прародителей? (Увы, у него не было никакой родни.) Впрочем, поговаривали, что он был сыном Марии, потому что Марии есть везде - такова жизнь.
    Но сам Бигарно вовсе не верил, что Жан - идиот. Однако Жан не казался идиотом, а был самым настоящим идиотом, но его идиотизм был воистину Мудростью первого человека в мире, который раскрыл свои совершенно круглые глаза на это Чудо - а все не-идиоты видели только огонь, или логарифмы, или проделки Хорошего Бога в особом месте, либо плохих Дьяволов везде понемногу. Рожденный от неизвестного отца в неизвестном мире... счастливчик! Но иногда он подмигивал краешком глаза, правого глаза, и делал это исключительно для Бигарно и только для него одного, как если бы он все понимал - и это "все"-там было таким же изумленным или изумляющим, как глаза Жана и первая великая волна мира. И он не казался изумленным, он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО был изумлен, как если бы Небо вдруг свалилось ему на голову, как если бы это было "в первый раз"... Он проходил перед Мэрией и видел господина Мэра, разряженного (еще бы! моряк в отставке), и его трехцветную перевязь, и было "Гхо, гхо...", к чему этот вымысел? Он видел, как проходит Тристан, Приходской Священник, весь облаченный в черное с шапочкой на голове (боже мой, это не забавно), со своим хором мальчиков, цедивших латынь сквозь зубы, направляясь с урной к кладбищу - "Гхо, гхо...", к чему все эти фокусы? Этого нет! Либо есть в первый и последний раз, и он встряхивал своей рыжей челкой с видом неверующего человека.
    И Бигарно, с веслом на плече и носом по ветру, спрашивал себя иногда...
    - Скажи мне, Жан, сплю ли я?
    - Гхо, гхо...
    И он слегка подмигнул правым глазом. Однако же, дул хороший бриз, он неослабно дул точно на норд-вест. Возможно, это была единственно настоящая вещь во всем этом. Бриз вился как маленький смех морского простора, он переливался капельками как Розетка {* }после своего купания - он был прекрасен, поверьте мне. И, затем, этот запах морских водорослей под пеной утеса.
    - Скажи мне, Жан...
    И Бигарно застыл с немым вопросом - он не знал, что спросить! Но было что-то, что стоило спросить. Был один вопрос, возможно, как вопрос первого Идиота, который только что появился и еще не был человеком, или не знал, что ему делать во всем этом.
    - Скажи мне, Жан... почему?
    Почему, что?
    Чайка вскрикнула на краю пристани.
    И Жан посмотрел на Бигарно, как если бы никогда не видел подобного чуда.
    Но слабенький норд-вест дул по-прежнему, и Коперник принялся лаять на вселенную.


    5
    Бигарно-Улитка
    Он прошел к краю пристани, где был привязан его челнок, бывший полностью белым до того дня, как в порыве протеста (против чего, неизвестно), он выкрасил его черным гудроном от утлегаря до заднего борта, включая руль. Но грот{ * }оставался голубым, как и фок{ ** }, полоскавшийся на ветру. Маяк стоял на своем месте, и все так же пенились скалы в фарватере. Бигарно также оставался сами собой. Когда он был на земле, в нем всегда что-то бушевало - мои "тайфуны", как он говорил - а затем эти тайфуны растворялись в смехе, как только он проплывал мимо маяка с маленькой красной шапочкой (красный цвет = опасность). Еще бы! Бигарно любил опасность, он любил шторм, он любил ветер, он любил неизведанное - а также запах жимолости на тропинках Семафора. Но вечером он должен был возвращаться на землю, и это было досадно - либо заходить в порт, и это было началом другой досады... которая не была морской. Едва он приставал к берегу, как слышался поток изысканной брани на хорошем французском, даже бретонском: gasht, maloru; "Вот Бигарно вернулся", - говорили рыбаки.
    Чем же он был так недоволен?
    Материком, самим собой?
    Жизнью? Жизнь, что в ней хорошего, кроме простора и бурунов, которые привлекали всегда, даже когда они портили форштевень и крутили на месте; шторм - это привлекательно, это надо было преодолевать - пре-о-до-ле-вать, этот пароль нравился Бигарно. А на земле, что преодолевать? Ничего не меняется, соблазнительные улыбки, слишком соблазнительные, которые кончались в неизвестно какой постели, откуда поднимаешься с жаждой мюскаде, как если бы была грандиозная прорва жажды. Жан Бернес (так звали нашего Идиота) был тогда классным братком. С ним все было понятно.
    А затем молчание простора, мертвый штиль, когда маленький клапот мягко плещется по курсу, как если бы жизнь бесконечно уходила в голубизну. Маленькая спокойная секунда, которая покачивалась, как пена на зыби. И, к тому же, эта жажда плыть еще дальше, как если бы существовало чудесное "далеко"... которое всегда обманывало, чтобы заманить вас еще дальше - и что будет в конце всего этого? Однако Жан-Бигарно вовсе не хотел конца! "Конец" всегда подразумевал начало. Тогда Бигарно начинал скрежетать зубами, как плохо смазанный ролик. И снова возникал немой и непонятный вопрос.
    Он мог бы славненько потонуть в мюскаде или, лучше, в необъятном просторе, раз и навсегда - отчего, стало быть, ему хотеть топиться? Его мать, Лизетта (Мария-Луиза по паспорту - "Мария-Луиза-молчаливая", как прозвали ее прародители) была твердой бретонкой, готовой ко всем невзгодам, даже с полдюжиной детей, которых ей наделал отец-христианин, а вовсе не распутник. С этой стороны все было прочно и надежно, это было даже солидное пристанище для Бигарно, но было так много других сторон... неизведанных - эта чертова генеалогия, восходящая до каких пор?
    Поэтому он злился и брал курс на простор.
    Каждый день он распускал большой парус и маленький фок, полоскавшийся на ветру, но все это повторялось каж-дый-день и было хорошо знакомо, как дно гавани, а простор не имел дна, право! Бигарно же хотел коснуться дна, которое не имело дна! Он был совершенно безрассудным и невыносимым. Он очень хотел найти порт, который не имел бы пристани - с тем же успехом он мог бы поискать порт в открытой Атлантике или в неведомых Гесперидах.
    И иногда он спрашивал себя: не лучше ли ему утонуть? Без причины.
    Без причины.
    Он был в отчаянии... из-за чего? И в то же время он был как великая надежда. Надежда на что?
    Странно, прибиваемый к берегу мусор имеет зеленый цвет.
    Жизнь, она была странным приключением в идиотизме, который должен был иметь смысл - это как смерть, которая вечно хотела жить, чтобы бежать, и как жизнь, которая вечно испытывает жажду умереть или бежать в вечность.
    Вы мне говорите, что в этом есть смысл? Гхо, гхо...
    Но он не хотел возвращаться в свой порт, это было ясно и определенно, даже если бы это причинило боль доброй матери Луизетте.
    И он снялся с якоря в последний раз.





    Песнь потерянных Веков


    Есть нечто, чего не хватает
    так не хватает
    в наших жизнях

    Окна, которое раскрылось бы
    на бесконечность, которая улыбнулась бы
    уголком сердца
    которое погрузилось бы
    в Твою великую волну
    которая побежала бы там
    как никогда

    Есть нечто, чего не хватает
    так не хватает
    в наших жизнях

    Нечто, что есть навсегда
    что наполняет каждый час
    как знакомая музыка
    как сладость потерянная
    и снова найденная в то же мгновение

    Есть нечто, что кричит
    что так кричит
    в наших жизнях

    Нечто, чего нет там
    и что пронзает наши жизни
    болью без имени
    зовом столь старым
    что он как все боли мира,
    зовом столь пылким
    что он как любовь
    без дна
    для все...
    Продолжение на следующей странцие...

    << | <     | 1 | 2 | 3 |     > | >>





     
     
    Разработка
    Numen.ru